# Иван Железный

Иван Донецкий

Иван Донецкий

Иван Железный

1

Иван Железный, бывший ополченец, сидел на кухне и, как Иов, соскребал воспоминания черепком разбитой жизни. Был конец марта восемнадцатого года. Холодный дождь мотался за окном прозрачной сетью и, замерзая, покрывал город ледяной корой, под тяжестью которой ломались деревья, рвались провода; рога троллейбуса красиво искрили, скользя по троллеям двумя несгораемыми бенгальскими огнями. Зло, порывами налетал ветер и, срывая с веток наледь, швырял её горстями в окно. Бродячие собаки попрятались, оставив без присмотра пункты приёма пищи. Коты разбрелись по опустевшим без обстрелов подвалам.

"В окопах сейчас клёво", - с иронией подумал Иван, смотря на тополь за окном. Поздняя весна одела ствол в прозрачные, ледяные колготы. Подростком, Ваничка Железный видел вместо дерева за окном женское тело, воткнутое в землю вверх ногами. Оно соблазнительно раздвинуло полные стволы и застыло в бесстыжей позе. Складка коры волновала и мешала делать уроки. Воображение любовно лепило запретный плод. В то время он грезил о том, что сейчас лежало в памяти ненужным ворохом воплощённых фантазий - на смятых простынях, в запахе женских духов, любовного пота и ссадин в местах молодого усердия.

"Не за это же я рисковал?"

Он безнадёжно и потому лениво искал ответ в мусорной куче чужих слов, которой был завален. Ни одно объяснение не казалось ему верным, своим. "По зову сердца" звучало слишком дёшево.

"Нет девственных слов", - думал Иван. - "И сочетания их давно опошлены".

2

Он решил досмотреть "это шоу" и потому спрятал "от греха подальше" гранату. "Всегда успеется". Он не жалел о том, что в мае четырнадцатого "попёрся" (со слов жены) в ополчение. Жалел, что мало воевал. Надпись "Ваня" на тополе, которую он вырезал в пятом классе, была еле видна, блестела подо льдом. Больницы, лечение, потерю руки и селезёнки он перенёс, точно всё было не с ним. Восклицания врачей и медсестёр - "Ну вы и впрямь - железный!" - раздражали. Оставшись "без клешни, с порезанным брюхом", на нищенской пенсии по общему заболеванию, он, со скисающей гордостью, думал: "Мы всё-таки их сделали..." Иногда, правда, с чёрной лестницы, вползал в сознание голос жены и трещал о жизни тех, кого он презирал. Он не заглядывал в чужой карман, но, скатившись на пенсионное дно общества, вынужден был считать копейки в тридцать лет. До войны был хорошим сантехником, любил работать, привык к деньгам, не очень большим, но достаточным, чтобы получать удовольствие от здравого потребления их. Он и теперь старался работать, хотя левой рукой плохо получалось. В мае четырнадцатого, перед уходом в ополчение, жена спросила: "Оно тебе надо?" Ответа не поняла, посмотрела на него, как на больного, и, сказав "как знаешь", уехала в Россию, где жила и работала, приезжая раз в год.

Месяц назад вернулась, чтоб "осмотреться", и уехала с подругой в Геленджик. Так и сказала: "Мы с Натахой в Геленджик смотаемся". Не с ним, а с ней. Он вспоминал разговоры с женой. Она уже иначе одевалась и красилась. Смотрела на него, как "женщина в поиске на пустой номер". Она и раньше любила деньги. Сейчас же, когда он стал "одноруким бандитом с копейками в дырявом кармане"...

-- На раз, по скромному, сходить в магазин, - сказала о его пенсии. Он молчал, а она: - Витя сбежал в Украину, год там валандался, вернулся в ДНР и уже купил новую машину. Двоюродный брат мой поднялся за последние два года так, что дом купил...

-- Ты меня с прокурором не равняй.

-- Но ты-то воевал...

-- Я воевал не из-за денег...

-- Да слышала я эту лабуду. Только все, кого ты скотами зовёшь, отлично и в ДНР пристроились, а ты сидишь на голой жопе, без селезёнки и руки...

-- И что мне делать?

-- Раньше надо было думать, - и она клевала уцелевшую в боях печень, "выносила мозг", точно мстила.

Он предложил, но она, к его удивлению:

-- И не думай. Я не последняя, чтоб с инвалидом разводиться...

Сказала ему "подумай" - и уехала.

3

"Что зимой в Геленджике делать? Да ещё с разведённой подругой..."

Иван идёт к холодильнику и роняет банку с молоком. Наклоняется, чтобы собрать осколки. Из кармана рубашки выскальзывает украинский паспорт, и синим прямоугольником шлёпается в белую лужу. Не поднимая паспорт, возвращается в кухню, садится у окна, курит.

-- Вы обязаны сами, - вспоминает вчерашний разговор в паспортном столе.

-- Я не могу писать левой рукой. Пусть жена напишет...

-- Это не по правилам.

-- И что мне делать?

Женщина пожимает плечами и вежливо улыбается.

4

Зажглись уличные фонари, а Иван всё сидит и курит. Кошка вылизала молоко из-под разбухшего паспорта, задвинув его под холодильник. Фонарь окрасил жёлтым обледенелые ветви деревьев и большим пауком замер в центре сказочной паутины, сквозь которую косо летит снег.

"Хреново пацанам сейчас в окопах, - думает он. - Чтобы она не говорила, а война - лучшее в моей жизни. Не эта, нынешняя, а та. Тем летом никто не крысятничал, даже не думал. Чел в окопе, как фонарь: не важно, какой, важно, что светит. Была бы вторая жизнь..."

"Любимый город может спать спокойно..." - поёт в комнате телефон и замолкает, едва Иван встаёт.

-- Кис-кис-кис! - зовёт кошку. Наклоняется, гладит, сажает на культю. - Нет, Киса, гранату я знаю в кого бросить. Мы с тобой жили здесь, и будем. Просто потому, что нам здесь нравится. И дерево с моим именем у меня под окном. Я ж его с собой не заберу. - Кошка осторожно, играясь, покусывает палец Ивана. - Мне б, Киса, твои когти и зубы...

"Любимый город..." - поёт телефон.

Кошка мурчит. Донецк сверкает обледеневшими деревьями, проводами, крышами, тротуарами, даже следами осколков на асфальте.

-- Слушаю, - говорит Иван, держа кошку на культе. - То есть, ты меня пристроишь? Да хоть полы подметать. Спасибо, Бекас. Не могу я здесь, не могу...

07.04.2018


3