# Герои нашего времени

Иван Донецкий

Иван Донецкий

Герои нашего времени

1

Игорь Петрович живёт возле железнодорожного вокзала, в однокомнатной квартире с окнами на восток: от минных осколков это не спасает, но от снарядов бережёт. Внизу, как во многих многоэтажках, кнопки лифта оплавлены, воняет канализацией и Саша признаётся, что любит Люсю.

Отказавшись от тапочек, Дмитрий Иванович проходит на кухню, где на плите парит глиняный казан, а на столе - тарелки-вилки, бокалы на тонких ножках и посеребрённые рюмки. На краю стола торцом поставленного к стене под окном - три бутылки красного вина, за ними, чуть выше, на подоконнике, за полупрозрачной гардиной, ещё бутылки с жидкостями жёлтого, коричневого и светло-зелёного цвета. Осадок от вида и запаха подъезда растворяется в предвкушении опьянения.

-- Не казан, а таджин. В Алжире так готовят мясо с овощами. Я, правда, баранины не нашёл.

-- Резерв ставки? - кивает гость в сторону бутылок на подоконнике.

-- Моя сорокоградусная. Три вида. Оцените потом. Вам сколько накладывать?

-- Кто готовил?

-- Я.

-- Красавчик!

-- Ничего сложного. Мясо, овощи - в таджин и четыре часа на слабом огне. Вино тоже моё - сухое, полусухое и полусладкое...

-- И стол сам сервировал?

-- Люблю, когда красиво.

-- Эстет, мать его! Нам бы, при таком обилии...

-- А мы начнём с сухого, полусухого и сладкого. В перерыве - дегустация крепких напитков...

-- Спать у тебя останусь?

-- Без проблем. По нам давно не стреляют.

Игорь, не уловив иронии, наливает вино в бокалы. Пьют, закусывают. Снова пьют. Ведёт застолье хозяин.

-- Это попробуйте и угадайте что? - Подвигает пиалу с продолговатыми, тёмно-коричневыми ягодами размером с маслины.

Гость жуёт, сплёвывает на ладонь косточку, рассматривает:

-- На тёрн не похоже. Ты на них самогон настаивал?

-- С самогоном - в десятку, а с тёрном - мысль интересная. Сдаётесь? - Дмитрий Иванович, положив косточку на салфетку, молча поднимает руки. - Кизил.

-- А можно я тебя спрошу?

-- Конечно.

-- Кой чёрт тебя в Донецке держит? Баранины хорошей нет, жена и сын в Курске, а ты тут на "скорой" за копейки мотаешься?

-- Баранина здесь есть, но - не та. Жену и сына я б привёз, но кто знает, что этим придуркам взбредёт в голову. Моё сладкое лучше попробуйте.

Гость отпивает глоток и двигает губами.

-- И как?

-- Отлично, - ставит бокал на стол. - Но в Донецке-то, почему торчишь? Герой или сбой программы самосохранения?

-- А вы? Тоже не уезжали, и живёте в двух шагах от аэропорта.

-- Бывшего.

-- У вас, сколько больных? - после паузы переводит разговор Игорь.

-- Человек пятьдесят.

-- А положено?

-- Не больше десяти.

-- То есть, вы - на халяву лечите сорок человек?

-- Не обо мне речь. Меня как приковал к стене больницы пролетариат, так все кому не лень клюют мой мозг. Но ты-то молод, ты, почему здесь торчишь?

-- Выпьем?

-- Наливай. Со мной интерн работает, так он спрашивает, когда больной поступает: "Унитазника себе возьмёте или мне подарите?"

-- А почему унитазник?

-- По цене... Унитаз, правда, купишь, если разобьёшь, а человека...

-- Я после универа тоже в шоке был, - смеётся Игорь. - Это он на СТО ещё не был...

-- Помнишь анекдот о советском враче?

-- Какой? Их много.

-- Приходит больной к врачу: "Доктор, у меня три яйца". Раздевайтесь. Пальпирует мошонку, - Дмитрий Иванович показал как. - "Всё нормально". "Доктор, я вас умоляю". Ещё раз повторил осмотр, потом ещё. "Спасибо, доктор, вы так мне помогли". На крыльце поликлиники встречает знакомого: "Ты что - заболел?" "Да нет, - смотрит на часы, - было лишних полчаса, зашёл яйца почесать".

-- Нас как-то вызвали к больному, оказалось, в жопу пьяный мужик сидит у подъезда, в квартиру не может подняться, соседу лень тащить, скорую вызвал.

-- Помогли?

-- Конечно. На другой конец оттарабанили и сдали в санпропускник.

Игорь подносит к уху телефон.

-- Саня внизу, пойду, открою.

Выпив вина, Александр Викторович отваливается на спинку дивана:

-- Я ж пенсию оформил.

-- Во! А сколько тебе?

-- Тридцать девять.

-- Учись, студент.

-- Он, к вашему сведению, по моим следам, а я ещё - в прошлом году.

-- Так мы все - пенсионеры?

-- Только вы - по возрасту, а мы - по выслуге.

Пьют за врачей-пенсионеров.

-- Всё - с медициной завязал?

-- В гробу я её видел.

-- А не жалко - красного диплома и лет потраченных?

-- Иллюзий жалко. Думал, стану хорошим врачом...

-- Ты им и стал.

-- И сидел с протянутой рукой.

-- А кто тебе виноват? Собак бы лечил...

-- Вы-то сами?..

-- Ну, я?.. Я птица с простреленным крылом. Но вы-то молоды, есть профессия, самая лучшая в мире, летите в тёплые страны. Вы ж не дурнее скворцов?

-- А помните ту дуру, которая на вас жалобу накатала?

-- Какую? Я многих дур лечил...

-- Извините, господа, но мы - мою сорокаградусную пробуем?

-- Наливай...

2

За дверью двухкомнатной квартиры-сталинки живут герои нашего времени, среди мебели, доставшейся от родителей, тоже героев битвы за восстановление Донбасса. Иногда они думают: "Отнести бы героизм, скопившихся у нас за три поколения, в пункт обмена валюты". Но его нигде не принимают: здесь герой на герое сидит и героем погоняет, здесь грамотам - цена наклеек с бананов.

-- Ты есть будешь?

-- Поздно. - Смотрит на часы: - Одиннадцать. Давай, по пять капель, чтоб ничего не снилось.

-- С шоколадкой?

Звонок телефона.

-- Ты дежуришь?

-- Угу. - Женщина тарахтит (он держит телефон, как жабу, не прислоняя к уху), что в ковидном отделении мужчина семидесяти лет лёг в чужую постель. - И дальше что? (холодно, почти неприязненно) - Как что? А если он в окно выпрыгнет? У нас на минуточку - третий этаж. - Сибазон уколите. - Нет его. - А что есть? - Так вы отказываетесь ехать? - Пока не вижу необходимости, но если вы настаиваете... - и раздражённо жмёт красную кнопку. - Коньячок отменяются. Мать бы их!..

-- Куда?

-- В третий роддом.

-- Они уже два месяца - отделение негоспитальных вирусных пневмоний. Что там?

-- Мужчина семидесяти лет лёг в постель к женщине...

-- И некому свечку подержать?

-- Люблю, когда ты так шутишь.

-- Оденут тебя?

-- Надеюсь.

-- Без средств защиты и прививки - имеешь право...

-- Право наше, как вода в бредне: тянешь - надулось, а вытащишь - всем должен.

-- Говорили, медиков в первую очередь привьют.

-- Только не сказали, с какого конца.

-- Но ты же в красную зону едешь!

-- А кого это, кроме тебя, волнует?

Снова звонок:

-- Дмитрий Иванович, вы с третьим роддомом говорили?

-- Угу.

-- Поедите?

-- А что остаётся?

-- В ковидном отделении больной повесился, вот они психиатров и дёргают, по делу и без. Оденут вас?

-- Не спросил.

-- Мы передадим, что есть. Даю трубку водителю.

Дмитрий Иванович объяснил дорогу к дому.

-- У меня минут двадцать. Позвонит, когда подъедет.

-- Я тебя не буду ждать, почитаю и спать. Не выспалась. Мало того, что ночью в родзалы дёргали, так ещё Лариса Ивановна опять в отделении живёт.

-- Гоните её...

-- Ей хоть плюй в глаза... Я спать собралась, а она припёрлась в ординаторскую телевизор смотреть. За квартиру не платит, больничное ест и по отделению ходит с полотенцем на голове...

-- Когда она уже в свой Киев смоется?

-- Не знаю. Скопит на квартиру и тю-тю. Бегут люди, кто куда...

Звонок:

-- Доктор, я под домом.

"Скорая" с надписью над лобовым стеклом "реанимация".

-- Других нет, все на вызовах, - объясняет водитель и говорит, что машину недавно получили, ковидных за смену возят три-четыре раза, платят за них не больше двухсот.

-- За сутки?

-- За раз ещё скажите (усмехается). В среднем - сто деревянных в месяц. Мы уже переболели все. Я три недели как с больничного. Два месяца колбасило, еле очухался, такая зараза противная. Да, вот вам одёжа.

-- Пусть лежит. Обещали одеть.

В институте его раздражали пустые, как тогда казалось, слова "формирование советского человека", но тридцать лет постсоветского капитализма не вытравили из души презрение к накопительству, делячеству, карьеризму. "Родимые пятна социализма, мать бы их!"

В ковидное отделение он ехал из любопытства и с удовольствием смотрел по сторонам. Комендантский час не мешал, пустота улиц радовала. Слева, за оцинкованным ограждением, проплыл тёмный Кальмиус и силуэты заснеженных терриконов, справа - синий диск стадиона, высокое здание гостиницы Виктория и шлейф её из круглых белых фонарей. Зелёный свет заправки ушёл влево, мелькнул справа, исчез за спиной.

Фраза "я люблю Донецк" прилетела, словно бабочка на огонь. Он прикрыл веки: "Глупо говорить "я люблю свою руку". Донецк - это сцена, на которой я играю в пьесе, написанной не мной. Дешёвой, бездарной и с трагическим концом. Может, сейчас к его началу меня и везут... Но как ни верти, а роль нищего врача лучше роли богатого пациента..."

В кабине зазвучало: "Уходи-или мы из Крыма..." и задремавший доктор, сам того не сознавая, уже ехал по родному городу на первый свой ковидный бой с чувством, с каким дед его шёл на войну, дядя - на целину, отец - на шахты Донбасса...

-- Позвоните, пусть выйдут, встретят вас, - сказал водитель.

Машина уже стояла под корпусом с тёмными окнами, слева от закрытой двери которого белела надпись "убежище".

-- Мы туда приехали?

-- Да вроде.

-- А почему "убежище", а не "санпропускник"?

-- Чёрт его знает. Звоните.

Надписи "убежище", со слов доктора, "ещё вечером не было" и "скорой" под окном ординаторской она "не видит".

-- Может, мы не с той стороны стали?

Дмитрий Иванович обходит здание, набирает в левый ботинок воды, ступив в выбоину асфальта под лужей, не садясь в машину, звонит доктору и, в ожидании ответа, рассматривает тёмные окна чужой больницы.

-- Обождите, - говорит доктор и что-то кому-то кричит. Потом уже не раздражённо, а с нотками извинения: - Мы вас видим. Сейчас девочка дверь откроет.

"Не очень расторопная дамочка, - думает, шевеля мокрыми пальцами. - "Скорую" не заметить под окном отделения..."

-- Проходите быстрей, холодно, - говорит заспанная женщина, держа голой до плеча рукой ручку полуоткрытой двери.

На третьем этаже, в тёмной комнате, на стул у двери он кладёт куртку.

-- Телефон, если не хотите обрабатывать потом, тоже оставьте, - советует женщина с примятой, покрасневшей щекой. - У нас не пропадёт, не волнуйтесь.

-- Да я как-то...

-- Пойдёмте, доктор, сейчас мы вас оденем, - зовёт третья женщина в защитном костюме. - Свитер тоже снимите, у нас тепло, не замёрзните.

Ещё две женщины в футболках и спортивных брюках в комнате с вешалками и шкафами одевают:

-- Так, доктор, шапочку, маску, халат. Теперь на маску респиратор, свой, между прочим, вам отдаю. Перчатки, - он просовывает руки в тонкую резину: - Вас часто женщины одевают? - Я бы предпочёл обратное. - Мы только одеваем (смеются) и то - не всех. Ногу, доктор, поднимите, - женщина обвязывает промокший ботинок и штанину чёрным мусорным пакетом. - Вторую. Ну вот, а вы к нам ехать не хотели, - улыбается, вставая с корточек, и, повернувшись к напарнице: - Ноги затекли.

-- Мешки ваши мусорные не слетят?

-- А вы осторожно идите. Экран в соседней комнате наденете.

-- Ну что, готово? - входит маленькая женщина с лицом едва различимым за экраном и маской. - Пойдёмте.

-- Вы мне о его поведении, сверх того, что я знаю, что-нибудь расскажите?

-- До восьми вечера был спокоен, а потом перестал отвечать на вопросы и куда-то идёт, не соображая.

-- Что-то необычное говорил?

-- Нет.

В соседней комнате Дмитрий Иванович закрывает лицо экраном, брызгает на руки дезраствор, и, стараясь не потерять мусорные пакеты, идёт по коридору до свисающих с потолка огромных, перехлёстнутых посредине, толстых полиэтиленовых листов. Свет за ними тусклый, как в парной. Справа кровать и тумбочка с продуктами, из-под одеяла, приподняв голову, смотрит женщина. Лицо её спокойно. "Точно в терапии".

В палате, куда привели его, лежат ещё две женщины. Прикроватные тумбочки заставлены пакетами с соками, кульками с печеньем и фруктами. Двое мужчин в защитных комбинезонах и респираторах молча смотрят. "Одеты лучше меня", - отмечает он, волоча ноги по полу.

-- Наши интерны, - представила мужчин.

-- Как зовут больного?

-- Сергей Викторович.

Он обращается к больному по имени, громче, ещё громче. Мужчина не реагирует.

-- Вы меня к агонирующему больному вызвали? - шёпотом доктору. - Я психиатр, а не священник.

-- Час назад был возбуждён, ребята скажут, - и, наклонившись к больному, зовёт, но с тем же успехом.

-- Кроме того, что он лёг в чужую постель, что ещё делал и говорил?

Не услышав ответа, он поворачивается к больной, которая, опершись локтем на подушку, наливает сок в чашку с надписью "Света":

-- Извините, вы всё время с ним в палате лежите?

-- Да.

-- Если не трудно, расскажите, как он себя вёл и что говорил?

-- До семи вечера с родственниками по телефону, а потом полез ко мне.

-- И что?

-- Да ничего, оттолкнула.

-- Он что-то говорил?

-- Нет, молча, вроде как не соображал. Ребята его в постель уложили, он и лежит, иногда буровит что-то.

Дмитрий Иванович снова безответно зовёт больного, проверяет реакцию зрачков на свет, на болевое раздражение.

-- Я закончил, - поворачивается к доктору.

-- Вы его заберёте? - интересуется она в ординаторской и кашляет.

-- Когда вы мне звонили, у него, скорее всего, было оглушение, потом сопор, сейчас - кома. Лечить надо основное заболевание.

-- А если он в окно выпрыгнет? - снова кашляет.

"Хорошо, что я с экраном и в двух масках", - думает он и, не удержавшись, говорит: - Вы так кашляете.

-- Простыла. Вы оставляете его?

-- В помощи психиатра он не нуждается. Мне бы в истории запись сделать.

Она приносит историю болезни и опять садится рядом. Он быстро пишет, спешит избавиться от её кашля.

Обратный путь приятнее, ноги сами бегут. Чёрные пакеты сползли со штанин, но ещё шуршат на ботинках. Экран - на вешалку; маски, перчатки, пакеты - в мусорный бак.

В чистой ординаторской он, наконец-то, видит её лицо. Она садится рядом, забрасывает ногу на ногу, обнажая синюю в узлах вену на дряблой белой голени. "За семьдесят и летом не отдыхала". Без маски не кашляет, но говорит, приближаясь. Он отодвигается. "На еврейку не похожа, а лезет прямо в рот". Муж умер, внуки разъехались, закончила Владивостокский мединститут и всю жизнь работала гинекологом.

-- Зачем нам такое счастье?

Он сочувствует, интересуется её здоровьем и, не отрываясь, пишет.

-- Вторую неделю кашляю. Зайду в зону - кашель душит, выйду - нормально.

-- Раньше так на зону реагировали?

-- Нет. Всё нормально было.

Поняв причину кашля, и, улыбаясь про себя, он уже не спеша заполняет командировку. Она ругает Ковид и свою работу:

-- На старости лет перевели в инфекционисты. Оно мне надо?..

Он сожалеет. В ординаторскую заглядывает медсестра:

-- Больной умер.

Он смотрит на коллегу.

-- Конь о четырёх ногах, и тот спотыкается, - устало отвечает она.

-- Могла бы подождать, пока я уеду, - и помолчав: - Тяжело с таким персоналом работать.

-- Какой есть.

3

Дмитрий Иванович живёт на втором этаже двухэтажного дома, в трёх километрах от разбитого аэропорта. Перед войной жильцы дома поставили железную входную дверь, которую он, спускаясь вниз, на ночь закрывает. Эта привычка появилась у него летом четырнадцатого, когда город был наводнён диверсантами. Уже семь лет только в двух квартирах из восьми по вечерам горит свет. Днём из осиротевших окон смотрят пожелтевшие бумажные иконки.

Три ночи. Квартира спит. Он выносит в общий коридор ботинки, обрабатывает их дезраствором, ставит возле двери, свитер и брюки завязывает в мусорный пакет, купается, дважды намылив голову, и, стараясь не разбудить жену, ложится. Не столько спит, сколько жуёт и пережёвывает поездку: "Перчатки дали одни... вместо бахил - мусорные пакеты... экран бэушный... я к нему не прикасался, но она постоянно кашляла и лезла с разговорами... надо порядок облачения изучить... вызов идиотский, к трупу... сдуру или со злости?.. мол, не мне одной хлебать это повидло..."

Проснулся, точно с перепоя. Анна Сергеевна с улыбкой отнеслась к его тревоге:

-- У нас ковид у беременных уже выявляли: жалоб нет, температура нормальная, а анализ - положительный.

-- И что вы делаете?

-- Переводим в Макеевку, но пару дней она со всеми контактировала. Уже переболели многие. Молчат, чтобы панику не сеять...

-- А мне на работе сказать?

-- Зачем? Таня Серова работает с ковидными и ничего - домой ездит, по магазинам ходит, с родственниками и соседями общается. Их роддом уже полгода - отделение внебольничных вирусных пневмоний. Она дёрнулась в чужой роддом, а потом в свой вернулась.

-- Вирусных - чтоб ковидные не платить?

-- Скорее всего.

-- Хорошо, когда жена - врач.

-- И чем же?

-- Спать не даю, а вместо денег привожу заразу, - целует её сзади в плечо.

-- Тебя ж одели? - Выдавливает на блюдце с бутербродом таблетки пирацетама, винпоцетина, декамевита.

-- Если это называется... Перчатки одни и мусорные пакеты на ноги как бомжу...

-- Бум надеяться, пронесёт. Я нам ещё детримакс купила.

-- А это что за хрень?

4

Звонок. На экране телефона - имя Аня. Скользит пальцем, подносит телефон к уху:

-- Я сегодня позже приду.

-- Что такое?

-- Похороны.

-- Кого?

-- Ты не знаешь. Олег, из нашей группы.

5

-- И что там?

-- Посидели, вспомнили, всплакнули. Из группы всего три человека было: Ира, жена его, Витя Сосин, детский хирург, и я.

-- А где работал?

-- В шестнадцатой, хирургом. Их месяца три назад в ковидник переделали. Ира, как чувствовала, говорила, увольняйся, а он - смеялся...

-- Болел чем-то?

-- Как все - по возрасту.

-- Сколько ему?

-- На пенсию летом перешёл. Высокий, спортивный, альпинизмом в институте вместе занимались. В четырнадцатом ополченцев штопал, под обстрелы попадал и на тебе - реанимация родной больницы.

-- Вскрывали?

-- Не знаю. Бросил бы ты эту чёртову санавиацию. Проживём.

-- Я в ковидники всего три раза ездил. Интересно, что хирурги берегут консультантов и без нужды не тянут в зону, а гинекологи, особенно женщины...

-- И раза хватит.

-- Я бессмертный. Меня Украина седьмой год убить пытается.

-- Всё вам хахоньки. Смотри, дошутишься.

-- Сплюнь.

-- Тебя когда уже привьют?

-- Когда рак на горе...

Звонок. Он ест, точно не слышит.

-- Телефон не хочешь взять?

-- Обойдутся, - но берёт: "Дмитрий Иванович, я дежурный врач двадцатой горбольницы, мне ваш телефон дали в Центре экстренной медицинской помощи..."

-- Ты что - дежуришь?

Кивает головой, не отрывая телефон от уха:

-- В окно хотел выйти?.. Прификсировали... Конечно, приеду, - поворачивается. - Всё нормально, в терапию.

-- Слава богу! А что там?

-- Беляк, скорее всего. Не жди меня, ложись.

-- Да уж, конечно, у окна сидеть не буду. Новые ботинки обуй, а то опять ноги промочишь.

-- Так территории не освещены. С палкой от собак ходим.

-- Давно бы шокер купил, с такой работой...


1