# На минном поле

Николай Владимирович Cундеев

Так уж получилось: то, что я считал циклом стихов, стало поэмой. Тема потребовала. Надеюсь, хотя бы сейчас она меня отпустит...

На минном поле


Поэма


Часть первая. Напряженье

(Конец 80-х - начало 90-х, Кишинев)


1.


Прошиты дни

вибрирующей нитью

надрывных слухов.

Я не верю им.

Не верю, что пора кровопролитья

сгущается над городом моим.


Но все ж

непредсказуемым разбродом

грозит разбухшая,как никогда,

вражда не между властью и народом,

а межнациональная вражда.


2.


Этой ночью тревожной

думал: слухи не так уж глупы,

и казалась возможной

смерть от рук разъяренной толпы.


Этой ночью бессонной

всякий - близкий, далекий ли - звук

для души напряженной

был предвестьем неслыханных мук.


Пронеси ее мимо,

Боже, дикую эту волну!


...Страх ни с чем не сравнимый -

страх за сына

и дочь, и жену...


3.


В чем-то ты уже не тот,

и в душе -

следы надломов,

потому что прожил год

в ожидании погромов.


Страшен поворот судьбы -

рев национал-стихии,

бесноватый клич толпы:

"Чемодан - вокзал - Россия!"


'Русский - оккупант и зверь!' -

дикий вой оравы лживой.


...Вновь стиральною машиной

подопрешь входную дверь


на ночь;

будет под рукой

молоток - твой друг надежный...


В чем-то ты уже другой,

ибо понял: все возможно.


4.


Человек не может

быть самим собой:

человека гложет

страх перед толпой.


Ночь угрозой дышит

с четырех сторон.

Топот ног он слышит,

вопли, стекол звон...


Он в окно слепое

смотрит, в злую тьму.


Нет ему покоя.

Жизни нет ему.


5.


Вот он,

час испытаний,

он уже начался.

И потерь, и метаний

пролегла полоса.


Нету выбора, нету,

нет иного пути:

мне пристрелянной этой

полосою идти...


Часть вторая. От новостей не взвидев света...

(Кишинев, начало 90-х)


1.


От новостей не взвидев света,

ты вся, как нерв, напряжена,

и повторяешь только это:

'Какая страшная страна...'


Все обострилось до предела,

до помрачения ума.

От толп,

ревущих оголтело,

дрожит земная твердь сама.


И яростным началом года

подавлен дух и разум твой,

и кажется, что нет исхода

из этой смуты роковой.


2.


Жизнь былую сквозь память просей:

в ней все то, чего впредь не отыщем...

Стал он наших надежд пепелищем,

этот город, изгнавший друзей.


Далеко разлетелись друзья,

им сживаться с краями иными...

Значит, нужно и нам

вслед за ними

отправляться в иные края...


Впору думать об этом всерьез,

и ничуть обольщаться не надо:

в этом городе черных угроз

нам с тобою не будет пощады.


3.


На перемещенье обреченным

на другую сторону Земли,

эта жизнь припомнится еще нам:

все, чем жили,

все, что обрели.


Праздники, друзья и причащенье

красотой,

стихов высокий слог...

Не забыть бы только ощущенье

почвы, уходящей из-под ног.


И, припомнив, словно блики света

наших дней счастливых череду,

не забыть бы нам

тревогу эту,

безнадегу, холод, маету.


Часть третья. Сполохи


...на той войне незнаменитой...

А.Твардовский


1.


Как отрывался с кровью

я от тебя, страна...

Войною в Приднестровье

душа обожжена.


Летя другой орбитой,

живя в стране иной,

все с той,

незнаменитой,

не расстаюсь войной.


У отчего порога -

безумья торжество...

Страшней того урока

не знаю ничего.


2.


(Дубоссарская развилка, декабрь 1991 г.)


Этот взвод ополченцев-рабочих

взят обманом и смят, и на том

ставить точку бы,

но - пулеметчик

на посту милицейском пустом...


Понимал: безнадежное дело -

против многих стоять одному,

но стрелял он,

пока не влетела

пуля в грудь. И свалился во тьму...


И повис над сумятицей, в дыме,

неожиданный миг тишины

в этой схватке своих со своими

на обломках великой страны.


...И прикладами в остервененье

стон его забивали глухой,

и когда волокли,

о ступени

бился мертвою он головой.


3.


Нет, не детям -

и так им давит на темя

этот воздух,

в котором металл и дым -

о том, какое страшное было время,

внукам расскажем своим.


Это будет пропахшая кровью

сказка-быль

о жестокой и грязной войне.

А дети наши к словам

'обстрелы' и 'Приднестровье'

уже привыкли вполне.


Как мы метались

в узком пространстве нашем,

выход ища,

и как страх пожирал нас живьем -

мы обязательно внукам

о давнем расскажем

горе своем...


4.


Хороши эти вишни в цвету,

хороши эти быстрые птицы,

набирающие высоту,

чтобы с небом сияющим слиться.


Смута смутой,

войною война,

а природа свое не упустит:

все равно наступает весна,

будто нет этой боли и грусти.


Будто ветра веселая прыть

обещает нам лучшую долю...

Невозможно весну отменить.

И теплеет душа поневоле.


5.


Пятый месяц под огнем

дом родительский, а в нем -

папа с мамой... Ночь за ночью

бьют орудия, и с крыш

черепицу сносят -

в клочья

разорвав ночную тишь.


...Пережив одну войну,

на которой так досталось,

разве думали - под старость

угодить в еще одну?

Неожиданна и зла

и бессмысленна вторая -

на окраине, у края

Дубоссар, где жизнь прошла...


Прорываются сквозь мглу

вести из недальней дали:

в коридоре на полу

спят в одежде. Исхудали.

Ночь за ночью, день за днем

не могу ничем помочь я.

День за днем

и ночь за ночью

папа с мамой - под огнем.


6.


Беспорядочно-надсадные,

хлещут яростно и зло

очереди автоматные

по Садовой и Лазо.


И, безжалостно изранена,

ожидает новых бед

дубоссарская окраина -

та, родней которой нет...


7.


(Дубоссары, август 1992 г. В доме у родителей)


Всю ночь обстреливали дом,

распарывая мглу,

и в самом прочном и глухом

теснились мы углу.


И перестрелок кутерьма

гнала надежды прочь:

во все окрестные дома

стреляли в эту ночь.


Всю ночь стреляли по нему,

по свету давних дней.

По детству били моему,

по юности моей,


по жизни прошлой, что была

плоха иль хороша,

но вихрем огненным не жгла,

все бешено круша...


Солидно ухал миномет.

Спасал нас под огнем

дом, ненадежный наш оплот,

с пробитой крышей дом...


8.


(Бендеры, август 1992 г.)


В этом городе

стало немного спокойней.

Этот город приходит в себя

после бойни.

Сразу видно, что здесь

зверь прошел. Его пыл остудили...

Этот город горел.

По нему из орудий садили.


Он познал половодье смертей,

он оплакал убитых детей,

и пожары запомнил, и взрывы,

и голод, и страх,

и людей, уезжающих в панике в товарняках

в неизвестность...


Вставляются стекла в витрины.

Сносят здания те,

от которых остались руины,

только город не слишком уж верит

в пришедшую тишь,

в то, что больше не бьют

прибалтийские снайперши с крыш...

С улиц убраны трупы.

Но что его ждет впереди?


Безмятежность былую

он не сможет уже обрести...


9.


Жить можно даже и в неволе,

и в окруженье лютых бед,

но только не на минном поле.

На минном поле жизни нет.


И неспроста среди тумана

вдруг растворяются друзья:

они спешат в иные страны.

На минном поле жить нельзя.


А мы - живем. Мы вроде живы -

не зацепило, не смело -

но жизнь в предощущенье взрыва

страшнее взрыва самого.


А мы живем, ступать рискуем

на тропку узкую, как нож,

и каждый миг непредсказуем,

и сам не веришь, что живешь...


10.


Дом стоит на берегу.

В доме человек заплакал:

- Слаб я, Господи: как благо

все принять я не могу.


Вот - война...

Что это было?

Вихрь взметнулся - и затих.

Двух друзей моих убило.

Сына одного из них...


Вспомню - и душа дрожит

от тоски невероятной:

этот мальчик был прошит

очередью автоматной.


И приятеля его,

на год, кажется, моложе, -

тоже очередью... тоже...


Страшно, Боже!

Страшно, Боже...

Непонятно ничего.


11.


Засну - и время вспять

идет на свете белом,

и мать с отцом

опять

полгода под обстрелом.


И дом я вижу тот,

где досками забиты

все окна;

огород,

снарядами изрытый...


И снова, как тогда, я

к родителям спешу.

По слою гильз ступая,

к их дому подхожу.


1992, 2014