# Переписка

Иван Донецкий

Декабрь. Серое донецкое небо пока не роняет на голову мины и снаряды, хотя туча украинской артели висит - исключительно с мирными целями - на северо-западе Донецка, в километре от моего дома.

Стирая заметки с компа, натыкаюсь на переписку с бывшим дончанином. Умён, образован, известен, директор чего-то гуманитарного, завсегдатай политических павлин-шоу. Удалил меня из друзей во время прошлогоднего февральского обстрела Донецка. Тогда у нас гибло по десять-двадцать человек в сутки, возле своих домов, в своих квартирах - дети и взрослые - понятия, не имеющие об оружии. Он писал в фейсбуке: "Западный журналист, находящийся в Дебальцево, пишет, что раненых украинских бойцов срочно переводят в госпиталь Артёмовска, что, по его мнению, означает утрату контроля укропами над городом. На мой взгляд, зря они раненых в Артёмовск переводят. Лучше б сразу в Киев, чтобы не перевозить потом всё дальше, причиняя дополнительные страдания..."

Жители Донецка отзывались жёстко, желая украинским военным "передохнуть", "гореть в аду", "гнить в донецкой земле" и прочее. Бывший, сидя в московской квартире, блистал христианскими добродетелями: "Нельзя желать другим смерти... пусть пацаны-солдатики выздоравливают и никогда не идут убивать... их кинули в мясорубку в качестве пушечного мяса... я хочу, чтобы до них дошло, кто виновен в их ранениях и увечьях" и т. д.

Ему отвечали, что после ранения и плена украинские военные "массово рвутся мстить", а он вещал, что "ранение меняет мировоззрение, восприятие войны" и сиропил благодушием.

Тогда, год назад, с неба неслась смерть. От близких прилётов мигал и тух свет, вздрагивали полы, сыпалась штукатурка, вылетали стёкла. Мы сидели в соломенных домиках и чувствовали себя мыслящими поросятами, хвостики которых дрожали от страха. Вот-вот в разные стороны брызнут куски наших тел, окрашивая клюквенным сиропом части разбитых жилищ. Даже хрюкнуть никто не успеет.

Потными пальцами писал, что в Москве можно жалеть раненых укропов, а в Донецке только самоубийца желает им здоровья. И баснями об обманутых солдатиках не злите меня...

Благодушный отвечал, что смерти он не желает никому, даже Порошенко и Турчинову. Суда жаждет, а смерти - нет.

Опять вздрогнули стены, дочь заплакала: "Я боюсь". Я побежал в ванную, успокоить её и старенькую тётю, которая из более спокойного района беспокоилась по телефону, живы мы и сильно ли по нам лупят. Я отвечал, что ещё живы и пока мимо.

Вернувшись к компу, по-бетховеновски, как судьба по клавиатуре, та-да-да-дахнул Манилову, что его прекраснодушие питается личной безопасностью, что 99,9 % читающих сейчас мои слова сами нажмут на курок, если им приставить к виску пистолет и сказать: "У тебя 5 секунд - или ты или они"; что он краснобайствует, желая здоровья украинским военным, только потому, что они стреляют по мне, когда же они выстрелят в него...

Гуманный спокойно перебил: "Вы меня оскорбили. Зря".

Я спросил у него: "Будучи мелочно строг к словам, к снарядам будешь ли терпимее?"

Ирония не дошла до адресата: Кроткий убил меня виртуально.

Я засмеялся: "И этот новоиспечённый московский поц учит меня терпимости!"

Сытые шарятся по сытым студиям Москвы и публично прощают наших убийц, а за копеечный свой ущерб и обиду - даже в сети - разорвут любого.

Необстрелянные обстрелянным не товарищи!


2