# Внук

Иван Донецкий

-- Сергей Иванович, реанимация беспокоит...

Усталость, в ответ на вызов, выудила из подсознания Белова слова "я починил сегодня тридцать мудил", но, выслушав незнакомого врача, он ответил:

-- Хорошо, если надо, приеду.

Опустив руку с телефоном, смотрел в стену перед собой, вспоминая, название романа. Раньше, когда он думал обеспечить медициной достойную жизнь, француз нравился ему литературным талантом и откровенным врачебным цинизмом. Постарев, он почувствовал, что сил на изящное презрение к государству и пациентам нет. Последние годы не было времени и на чтение. Точно загнанная лошадь, в мыле, с разорванными губами, брёл он по жизни, послушно реагируя на шпоры и удила. "Боже, как всё надоело. Когда и кем я проклят?" Еле заметная врачебная тропинка, обильная пустыми хлопотами и людскими страданиями, вилась под ногами через третье государство к могиле, запах которой он уже чувствовал.

-- Поесть успеешь? - поинтересовалась жена и тон ее, участливый и заботливый, осветил его судьбу, от блеска которой к вечеру особенно тошнило.

-- Да пошли они! - огрызнулся он. - Пусть ждут. Не подохнут, а подохнут - и хер с ними.

-- Не ругайся. А куда тебя вызывают?

-- В девятку. Там отмечают время приезда, отъезда, точно из своего кармана платят.

-- Ну и не спеши. Как платят, так и работать надо.

-- А сама приходишь за пятнадцать минут.

-- Мне смену принять надо, детей посмотреть.

-- То-то и оно.

Помолчали. Белов с тоской посмотрел на полки с книгами. "Тюрьма из врачебных обязанностей с ежедневными проверками и грамотой к празднику - вот моя жизнь. Даже не морковку, как ослу, а бумажку". Лицо его искривилось. "Укатали сивку крутые горки, - подумала жена. - Скоро мы тут все передохнем. Выжмут и выкинут". Но вслух спросила:

-- Купаться будешь?

-- Да. Искупаюсь, покушаем, серию посмотрим, и поеду, - ответил он, снимая потную рубашку. - Душно сегодня.

-- В тени сорок пять. Дождь обещали.

Вода смыла усталость. Выйдя из ванной, он увидел в комнатке, которую они называли "спальней", между кроватью и телевизором, их последними довоенными покупками, два кухонных табурета, на которых они обычно кушали. Приносить их была его обязанность. Излишняя забота жены сказала, что сегодня он плохо выглядит.

-- Давление какое?

-- Моё.

-- Мерил?

-- Нет, - отрезал Белов. Его злили вопросы о здоровье.

Супруги Беловы, психиатр и педиатр пенсионного возраста, последний год смотрели только российские сериалы. Под них они кушали и собирались на работу. Он закачивал сериал на флешку и ставил на паузу, чтобы почистить зубы или побриться. Серию, в отличие от фильма, можно проспать. Она не мешает думать о своем. Врачи из Донецка разбежались, кто из страха, кто за длинным рублём. Беловы работали, как в партизанском лагере, за двоих, троих. "После развала Союза нас грабили, платя по советским расценкам. Теперь грабят, убивают и воруют пенсию у выживших, - думал Белов. - Не удивлюсь, если этот бизнес-проект растянут лет на сто".

Сергей Иванович с жалостью посмотрел на жену.

-- Хочешь? Возьми у меня, - сказала Любовь Ивановна. Она по-своему поняла взгляд мужа и повернула к нему тарелку нетронутой частью яичницы.

-- Я наелся.

-- Мало для мужчины.

-- На работе поел, - соврал.

Они не жаловались, но будущее мучило. Не своё, на него они махнули, а детей и внуков, которые болтались, как неприкаянные, в донецкой, трижды проклятой жизни. Болталась без надежды на просвет, под дурман парадов и концертов. "Я не верю, чтобы это было в двадцать первом веке, - роптали и тут и там. - Это какой-то кошмар с пиром во время чумы". Кошмар непризнанных человеческих жизней скрывался, как постыдная болезнь, и тянулся пятый год. "Единицы, вызвавшие его, - думал Белов, - обвиняют в нём миллионы: не так встали, не так сели, не ту узду на себя надели".

-- Светка звонила. Артём опять не ночевал, - сказала Любовь Ивановна.

-- Дело молодое.

-- Год уже пьет и не работает. Ты бы поговорил с ним.

-- И что я ему скажу?

-- Кто из нас психиатр? Найди слова.

-- Пацан кошмар выпускного пережил, девушку убили, отец погиб...

-- Так, сколько времени прошло, пора бы уже...

-- Для застревающих личностей...

-- Делать-то что?

-- Обстановку сменить, работу найти...

-- Он уезжать не хочет. Обострения ждёт.

Судьба единственного внука отравляла их старость. Шесть нарядно одетых вчерашних школьников с красными лентами через плечо, с золотыми буквами "выпускник 2014" встречали рассвет в парке Щербакова. Кричать "Слава Украине", скакать отказались. Выжил один. Пятерых забили железными прутьями. Заезжих "патриотов" никто не искал. Из больницы Артём ушёл в ополчение, где уже воевали отцы погибших. Через год отца ранили. Сын не смог остановить кровь. Ранение было смертельное, но Артём винил себя. Переводился из части в часть, "гонялся за войной и бендерами", избил командира, приехавшего в Донецк "для соблюдения режима тишины". Дело замяли, но из армии пришлось уйти.

-- Они прутся за деньгами, а я отца с Настей прощать не собираюсь, - говорил он с красными, залитыми водкой и ненавистью глазами. - Пусть только начнётся, я найду оружие, и мы посмотрим. Я в их игры не играю.

Этот молодой мужчина без будущего, с залитым кровью прошлым, уже ненавидел всех. Месяц назад с согнутым вбок туловищем он пришел ночевать к деду. Сказал, что помогал девушке нести тяжелую сумку и теперь не может разогнуться. Белов ответил, что от алкоголя и тяжёлой сумки не развивается серотониновый синдром. Внук, раньше не вравший, лгал в лицо.

-- Доктор, я у вас под домом, - услышал Белов в трубке.

-- Скорая? - спросила жена.

-- Угу.

Пожал руку шоферу, молча сунул в блокнот командировку и рапорт. Очередной суицид мало интересовал его. Он ехал по Донецку пассажиром и смотрел по сторонам. Пустынные улицы Киевского района с редкими светящимися окнами многоэтажек остались позади. Центр города жил другой жизнью, не зная и не помня об окраинах. В сознании Белова, как мусор по реке, плыли обрывки надоевших мыслей: "...пятый год одни убивают, другие связывают... крымский мост с северным потоком им дороже... мы расходный материал их махинаций... четыре миллиона голов вне государственного стойла... современное рабство с многоэтажными хижинами дяди Тома". Он с грустью видел растущую заброшенность Донецка, провинциальность его. "У нас уже и почтового адреса нет. Бандероль из России летит в село Ростовской области, а потом на ослах или медведях тащится к нам, на край света". Ему казалось, что река жизни пошла в обход родины, оставив плескаться в грязи старого, высыхающего русла обречённых обитателей его. "Нет, улицы освещены лучше, разметка свежая, но число спившихся, бомжевато одетых, потерявших веру растёт. Почему подлость ведёт к материальному успеху, а честность и порядочность - к упадку? Как в частной жизни, так и в общественной. Неужели воры, укравшие шахты и заводы, двигатель прогресса? - спрашивал он. - Ведь мерзкая при Руине жизнь была, всё продавалось и покупалось, а город, если не цвёл, то хотя бы почтовый адрес имел. Лето Четырнадцатого, во что они тебя превратили?"

-- Приехали, доктор.

Белов позвонил в отделение. Санитарка провела его в ординаторскую. Минут через десять пришла молодая женщина в белом халате и предложила посмотреть больного.

-- Вы сначала расскажите о поведении пациента, а потом я посмотрю, - сказал Белов. - Родственники есть?

-- Мать должна подъехать.

-- Отлично. В сознании?

-- Да.

-- Что говорил?

-- Сказал, что всё надоело.

-- Что именно?

-- Война, бардак, дырявая армия. Я с ним подробно не беседовала. В крови - алкоголь.

-- Кроме суицида во хмелю и жалоб на армию, что необычного делал и говорил?

Доктор брезгливо скривила накрашенные губы. Белов одел синий, бумажный халат.

В палате, под капельницей с бледным, одутловатым лицом, с запекшимися губами лежал Артём. Взгляды их встретились.