# Бунчук

Павел Смирнов

Повесть посвящается памяти бойцов и командиров дивизии внутренних войск имени Ф.Э.Дзержинского, работников органов внутренних дел и госбезопасности, офицеров-пограничников, выполнявших свой воинский и служебный долг в годы Великой Отечественной войны, не только на полях сражений, но и в борьбе с врагами в тылу Красной Армии. Отдельные эпизоды этого непростого, порой жестокого противостояния впервые доводятся до широких масс читателей.

В основе лежат реальные события, связанные с боевым путем Огрызко Владимира Тимофеевича, уроженца города Армавира, выходца из кубанских казаков, в годы войны прошедшего боевой путь от командира взвода и до заместителя командира 1 мотострелкового полка ОМСДОНа, после войны длительное время командира этого полка. Изменены некоторые фамилии, названия населенных пунктов.

No Смирнов П., 2007


ПРОЛОГ


В кузнице на окраине курортного черноморского поселка стоял нестерпимый жар. Бело-красный горн напоминал что-то фантастическое, неземное. В огненном чреве лежали поковки, будущие фрагменты ограждения. Мелодичный звон молотов кузнеца и молотобойца походил на церковный перезвон. Потные, увлеченные работой, они священнодействовали в снопах белых брызг, шипения, гула, общаясь на языке только им понятных жестов, обрывочных, коротких фраз и слов.

Неожиданно погас свет, наступила тишина. Мощный вентилятор кузнечного горна, с завыванием, как огромный соловей - разбойник, стремившийся выдуть душу из железа и людей, стал медленно затихать. Наступил вынужденный перерыв в работе. Кузнецы, глотнув воды из жестяного чайника, подвешенного на проволоке к балке, вышли на улицу, прикрывая глаза от непривычного дневного света.

- Дядь Лукьян! - вдохнув чистый воздух полной грудью, долговязый парень продолжил: - Загнал совсем, куда спешим, до октябрьских праздников далеко, основная часть уже готова, а остатки забора в глубине территории все равно никто не увидит, даже если его и не будет вовсе. Паренёк лет семнадцати, молотобоец, поправил пятернёй белесые волосы и с наслаждением, по-взрослому, затянулся, сигаретой.

- Эх, Петро, Петро! Сколько раз тебя буду учить, что настоящий кузнец тем и славится, что все делает основательно, без огрехов - ответил старый кузнец Лукьян, грузный мужчина, лет семидесяти. Про таких говорят, что с возрастом старость остановилась. Совершенно седой, с залысинами, темным лицом, изборожденным глубокими морщинами и следами оспин, и могучими натруженными руками, перековавшими несметное количество стали. Разминая затекшую больную ногу, добавил:

- Для меня никогда не бывает мелочей в работе, а это особо дорога. Ведь это не простой заказ на ремонт памятника, это наказ моего старого друга казака Филарета. Здесь, как ты видел на памятной надписи, монумент поставлен в память Архипу Осипову, сложившему свою голову за интересы государства российского в 1840 году в бою с мюридами. Солдат до конца выполнил свой воинский долг: когда в рядах защитников форта Ново-Михайловского не оставалось никого в живых, он шагнул с факелом в пороховой погреб. Он был первым в русской, а теперь и в Советской Армии, кто был навечно зачислен в списки полка указом царя Александра II.

Во время штурма форта погиб дед казака Филарета, а моя дочь, Людочка, за мужем за его внуком. Видишь, какая жизнь интересная штука! - с этими словами черные глаза Лукьяна заблестели сильнее обычного. Он присел на скамейку возле кузницы. В прозрачном теплом осеннем воздухе летала невидимая паутина, деревья неспешно надевали желтый наряд. Старая акация от легкого дуновения ветра бросала щедро, как почётная гостья на свадьбе монетки, рыжие кружочки листьев. Посмотрев на свои старые разбитые ботинки, Лукьян продолжил:

- Филарет умер в 1942 году, когда ему уже шел девятый десяток, осенью, в период оккупации Кубани немцами. Не вынесло сердце старика глумления супостатов, не дожил до освобождения. В победу верил и никогда этого не скрывал. А ведь люди-то были разные, кто-то разуверился, кто-то сломался, кто-то вообще пошел служить врагу. А Филарет всегда был непреклонный, как бы тяжело на фронте не было. Когда соседский парень, поступивший на службу в полицаи, пришел к нему домой поинтересоваться, что известно про мою Люду, ушедшую в партизаны, или хотя бы что ему известно про ее дочь, Филарет, не имея сил ударить эту сволочь, плюнул ему в рожу:

- Пошел, гад, отсюда! Тварь фашистская! - это были его последние слова. Ночью он умер.

- Да, боевой был дедуля! - докуривая сигарету, произнес Петр.

- Петя, для меня этот крест будет памятником для всех солдат, выполнявших свой воинский долг, защищая нашу Родину. Мне не довелось послужить из-за болезни ноги, не был на войне, как это было с моими родными и близкими. Поэтому всегда считаю себя в долгу перед теми, кто заплатил самую высокую цену за нашу с тобой сейчас счастливую жизнь.

- Дядь Лукьян, а что, дочь ваша правда партизанила в наших краях? С виду ведь никогда не скажешь об этом? - Петр с нескрываемым любопытством посмотрел на Лукьяна. Старик потер рукой красные, постоянно слезящиеся от нестерпимого жара и вредных газов глаза, и с нескрываемой гордостью произнёс:

- Да, правда! Боевая у меня дочка, как и зять, а сейчас ещё и внук будет военным.

На повороте дороги, утопая в пыли, показалась легковая машина.

- К нам, кажется, гости пожаловали, вон такси подруливает! - паренек издалека заметил серую "Победу" с шашечками. Автомобиль шел в сторону кузницы. Лукьян по-стариковски засуетился:

- Как же так! Я еще не готов! Ведь они должны были приехать завтра или послезавтра!

Из подъехавшей машины вышли женщина с темными с заметной проседью пышными волосами до плеч и высокий полковник в форме офицера внутренних войск. Полковник помог даме выйти из машины, затем наклонился, поблагодарил водителя, поправил фуражку и вежливо взял женщину под руку.

Взоры подъехавшей пары были направлены на Лукьяна. Статная женщина в зеленом платье стремительно направилась к старику. Лукьян поднялся со скамейки, сделал неуверенный шаг навстречу и широко раскинул руки.

- Здравствуй, папа!- женщина попала в объятия отца и, не сдерживая слез, целовала его в губы, щеки, заросшие седой жёсткой щетиной.

- Люда, Людочка! Дорогая ты моя! - старик не сдерживал слёз.

Полковник, высокий и сухой, с рядами планок орденов и медалей обнял по-мужски Лукьяна:

- Здравствуй, батя! Как жив-здоров? Вижу, ещё стучишь молотком!

- Да, вот кое-что сделал в память казачков наших, да солдат. Деда помнишь своего, Игорь? Это ведь его наказ, - с этими словами все не спеша направились в сторону моря.

- Я здесь не был сорок лет, с тех пор как меня сюда возил мой дед. - Игорь с нескрываемым любопытством рассматривал окрестности. Через редеющие кроны пирамидальных тополей виднелся большой металлический белый крест из множества небольших кованых колец, образовавших при сварке ажурное сооружение. Навстречу им от тяжело вздыхающего моря шли редкие группы отдыхающих, бросающих невольно взгляды на весьма разнородную четверку. Из контрольно-пропускного пункта пограничной заставы, расположенной рядом с памятником, вышел сержант, дежурный. Перейдя за несколько шагов до полковника на строевой шаг, четко остановился, вскинул руку к зелёной фуражке и начал представляться:

- Товарищ полковник! Дежурный по заставе сержант...

Полковник приложил руку к головному убору, затем опустил:

- Товарищ сержант! Занимайтесь своими делами, мы к кресту!

- Вот видишь, Игорь, - обратился к зятю Лукьян:

- Немного не успели ограду доварить. То перебои с напряжением, то материала не хватает. Вот поссовет помогает, колхозы местные, предприятия.

Подойдя к монументу, Игорь снял головной убор, согнул в локте левую руку, держа по уставу фуражку, замер, на несколько секунд опустив голову. Затем, надев головной убор, повернулся и подошел к тестю:

- Спасибо, папа! Думаю, что Филарет Александрович и не мечтал об этом. Спасибо от всех людей служивых, военных, что помните о нас! - с этими словами он обнял его, пожал руку покрасневшему и смутившемуся Петру.

- Вот, Людочка, здесь в семь лет понял, что во мне говорит казацкая кровь, что должен служить, как мой прапрадед, дед, отец - все мои предки с времен Екатерины, когда присягнули ей, что это у нас, Бунчуков, семейное.

Игорь повернулся к жене. Людмила подошла к нему и поцеловала в щеку:

- Эх, сокол ты мой, ласковый! - и нежно прижалась.

К группе людей у памятника подошел капитан-пограничник, начальник заставы. Офицеры представились друг другу. Узнав о цели прибытия, начальник заставы пригласил всех в подразделение. С Лукьяном они были знакомы давно, с самого начала реставрации мемориала.

- Наши бойцы в стороне от этой работы не оставались: убирали мусор, старые деревья, помогали каменщикам. Сейчас мы мемориал считаем своим не только из-за того, что работали вместе со строителями, но из-за того, что защитники форта Ново-Михайловского были первыми защитниками наших южных рубежей, а казаки, входившие в состав гарнизона выполняли задачи, во многом совпадавшие с современными пограничными. Здесь мы вручаем оружие, встречаем молодое пополнение, провожаем в запас, встречаем ветеранов, - капитан был явно немолодой, после войны дослужился от рядового солдата до начальника заставы в Новороссийском погранотряде, прикипел душой к этим местам, службе, здесь женился, дети выросли. В своем кабинете он разлил гостям в стаканы водку, на закуску подали рыбу в трех видах. На правах хозяина произнес короткий тост за память, за традиции, за службу Родине. Слова были сказаны без всякого пафоса, рисовки, от души и это поняли все. Стоя молча выпили.


БУНЧУК


1


Удобно устроившись на заднем сидении такси, Игорь и Людмила предались воспоминаниям. За многие годы, наконец, вдвоем сумели оказаться в отпуске в санатории.

Начавшийся мелкий осенний дождь увеличил и без того длинную дорогу. Людмила незаметно задремала, уткнувшись в плечо мужа, он обнял её нежно правой рукой. Перед глазами медленно стали проплывать картины детства и юности.

Игорь Бунчук отца своего, потомственного кубанского казака, не помнил - он пропал без вести во время гражданской войны, когда сыну был всего один год. Эта черта биографии ему во многом потом помогла избежать неприятностей, когда в многочисленных анкетах он указывал своё происхождение. За кого воевал его отец во время гражданской, никто не знал. Мать, Ефросинья Петровна, красивая и энергичная казачка, когда Игорю было пять лет, вышла замуж за землеустроителя. Отчим к Игорю относился ровно, но и вниманием особым не баловал. После школы светло-русый и сообразительный мальчик постоянно пропадал у деда Филарета, жившего бобылем в маленькой хате неподалеку и зарабатывавшем себе на пропитание уходом за лошадьми у зажиточных станичников, что ему позволяло держать старую белую кобылу с интересной кличкой Свеча. В Свече и во внуке он не чаял души. У Филарета Свечу в гражданскую не смогли забрать ни красные, ни белые. Белые вообще чуть было не убили старика, но за него вступился то ли окружной атаман, то ли сам Лавр Корнилов. Филарет на эту тему говорить не любил, но при случае гордился, что служили вместе Корниловым, когда прославленный генерал был всего на всего подпоручиком, молодым, неопытным. Филарет Бунчук был урядником, имевшим за плечами не один заграничный поход, и вечерами, во время одного из казачьих сборов, давал советы юному офицеру.

Филарету многое прощалось за былые заслуги, а их было немало. Молодым семнадцатилетним казаком он начал боевой путь в войне с турками в Закавказье, был участником многих боев. В преклонном возрасте сам напросился на русско-японскую, ставшую последней для него.

Двое сыновей продолжили ратные традиции Бунчуков: старший погиб в Австрии в 1915, другой в 1919 пропал без вести. Жена, с которой прожил тридцать лет, давно умерла. Многие вдовы набивались к нему в невесты после гражданской, даже молодые, но он предпочитал жить один. В Пасху и Рождество традиционно напивался, носил нательный серебряный крест на суровой нитке, хотя в бога особо не верил. Из наград деда Игорь помнил двух Георгиев да несколько медалей и рубль серебром, жалованный Филарету неизвестно за какой подвиг, но почему-то наиболее дорогой для хозяина.

Игорь и его приятели очень любили с дедом водить лошадей в ночное. Ни с чем не сравнимый запах степи, от воспоминаний о котором даже сейчас кружится голова! Ночью, когда спадал зной, в низинах, в близи рек и речушек скапливались все запахи степного разнотравья, пьянящие и дурманящие как, молодое вино. Кузнечики и цикады дополняли черноту южной ночи неповторимыми звуками, лишь изредка нарушаемых похрапыванием лошадей. Под впечатлением рассказов деда о коварстве супостата во время войны, шорох суслика или песчанки порой воспринимался, как приближение врага.

Легкое потрескивание небольшого костра, слабые отблески которого освещали лица старика и подростков, делая их загадочными, нереальными, игра света и теней порой давала причудливые или даже страшноватые формы. Особенно мальчишкам было страшно ночью отойти от огня и подогнать поближе ушедшую в темноту лошадь. Зная это, дед постоянно направлял самых робких ребят, пугая их перед этим какой-нибудь жутковатой историей. Про водяного, например, который караулит незадачливых купальщиков у кустов вблизи омутков, а затем сталкивает их в воду. После дед безобидным голосом произносит:

- Игорек, сходи-ка ты на речку к дальней заводи, там, где мы карасей на прошлой неделе ловили, посмотри, играют ли сейчас у берега сазаны. Думаю, стоит сходить туда с сетью в следующее ночное. Страсть как хочется сазанчика под сметанкой, - лукавил обычно дед, посылая ночью внука почти за два километра. Никакой рыбалки потом, конечно, не было, а вот расспросы о том, как он шёл, как ориентировался, были. Почему в грязи перемазался, когда кругом сушь, почему штаны порвал, когда на пути не должно было быть никаких кустов и рытвин? Легко деду было рассуждать, а тут попробуй в кромешной тьме найди дорогу, когда тебя страх и ужас подгоняет. Потом был разбор его "похода".

Рассказы деда о заграничных походах, о жизни и быте казаков мальчишки слушали, затаив дыхание, и улавливали лучше любых уроков в школе.

Как-то раз жертвами рассказов Филарета стала, чуть ли не вся округа пацанов. Дед, большой знаток различных небылиц, поведал мальчишкам о русалках, как они одурачивают людей, сводят с ума мужчин, что русалка может жить в любой девушке или женщине, только она проявляется не сразу, а как бы исподволь, нечаянно, но человек, попавший под нее чары, пропадает. Главное отличие русалки от обычной женщины в том, что закрывает глаза нижним веком. Мальчишки после этого рассказа пристально глядели в глаза абсолютно всем женщинам, начиная с матерей и сестер. Конечно, большее внимание уделялось девчонкам-сверстницам. Никто долго не мог понять странного поведения мальчишек, пока одна бабушка не объяснила своим внучкам. За внимательные взгляды на представителей женского пола мальчишки стали получать оплеухи и подзатыльники, сопровождавшиеся обидными репликами:

- Ну что, теперь увидел русалку? Или:

- Подь на болото, лягушку-царевну поцелуй!

Особенно запоминались воспоминания о лихих казацких налетах, смелых, иногда безрассудных.

- Сотник у нас был отчаянный, но с башкой, ой с башкой! Молод, тридцати не было ему, но уважали его все, даже кто ему в отцы годился, - дед на мгновение прерывал рассказ и ловким движением ножа делил краюху хлеба на четыре равные части, доставал большой пучок зелёного лука и разливал бутыль молока в глиняные стаканчики.

- Сам подошёл к штаб-офицеру и предложил выход в тыл многочисленному турецкому гарнизону ночью, чтобы нарушить там порядок. Сил было мало, но командир одобрил предложение сотника, зная, что казаки не подведут. Провели разведку, обмотали лошадям копыта тряпками, чтобы приглушить топот. Белую масть не брали, чтоб ночью турок не увидел раньше времени. На самых близких к врагу расстояниях вели лошадей за поводья, норовистым ладонью прикрывая рот, чтоб те нечаянно не всхрапнули. Моя кобылка была ох какая строптивая, с характером, взводный вообще из-за этого меня предлагал не брать. Сотник доверил, сказал, что пусть учится, только своей лошади чтобы шоры наладил, у неё от этого норов пропадет. Так и сделал. С рассветом налетели мы на спящих турок с тыла. То-то переполох был! Чуть самого пашу не захватили живьём, но янычары сумели его отстоять и вызволить, почитай, из настоящего плена. Налёт был настолько неожиданным, что наши силы были приняты за большие, и турки стали сдаваться сотнями. Так вот тогда почти полторы тысячи сдалось.

Как-то раз дед, когда внуку было лет десять, рассказал, почему у них фамилия: "Бунчук". Оказалось, что род Бунчуков берет свое начало со времен Киевской Руси, а может быть, и ранее.

- Вообще-то, бунчук - символ атаманской власти у казачества, это знак в форме пучка конских волос на древке в специальном обрамлении. Бунчуки, как отличительные знаки появились у кочевых тюркских народов очень давно. Фамилия же Бунчук связана с теми казаками, которые при атамане этот бунчук возили или носили. В бою же этим знаком, когда трудно было голосом перекричать топот лошадей, шумы боя, указывалось казачьему войску очень многое: направление атаки, строй, в котором должны были двигаться конники, отход, маневр и многое другое, - поведал старый казак.

Фамилия "Бунчук" в казачестве берет начало с Запорожской Сечи. Когда Екатерина Великая призвала Сечь для охраны южных рубежей, часть рода Бунчуков, как и многие казаки, присягнула императрице, а часть ушла в Турцию. Случалось, что в заграничных походах казаки узнавали своих очень дальних родственников по фамилиям: одни служили туркам, другие - русскому царю. В бою дрались друг с другом отчаянно, не давая поблажек, а после могли обменяться новостями. Фамилия "Бунчук" для этих мест была редкая - на всю станицу и прилегающие хутора было всего две семьи.

Позже полковник Игорь Бунчук через призму двадцати пяти лет офицерской службы осознал, где и когда закладывались его военная судьба. Во многом дедовские рассказы стали той основой, которая позднее нашла свое развитие в Саратовском военном училище НКВД, военном институте МВД и в военной академии имени М.В.Фрунзе. Пришло понимание, осознание прошлого, настолько умело и терпеливо дед воспитывал будущих защитников, что казачество было замечательной школой подготовки особой касты военных на протяжении нескольких веков, хотя и безвозвратно утраченной.

Тогда мальчишкой, он получал уроки по таким священным понятиям, как долг, верность, честь, отвага, стойкость.

В мальчишеском возрасте, в компании таких же, как он подростков, закладывался и закалялся характер будущего командира. Игры в войну, в белых и красных, русских и немцев подчас перерастали в драки, но до первой крови, лежачих не били, двое или больше на одного не допускались.

Пребывая в детских воспоминаниях, Игорь посмотрел на свою любимую Людмилу - до чего она прекрасна, даже во сне. Мило посапывает, чему-то улыбается, не удержавшись от нежности, чуть касаясь губами, поцеловал около виска. А как он в детстве после одного случая её невзлюбил! Ровесница, дочь станичного кузнеца Лукьяна, чернявая и худющая, во всех мальчишеских играх была на равных, это притом, что по станичным правилам девочки в мальчишеские игры не допускались. В его памяти она ходила с ободранными коленями, в синяках и в царапинах на руках, то и дело, хлюпая носом, как все мальчишки. Кто бы мог подумать, что через десяток лет из гадкого утенка вырастет прекрасный лебедь!

Даже сейчас, по прошествию стольких лет он одну детскую шалость своей любимой вспоминает с явной неохотой. Как-то во время детских игр в степи, Люда нашла шкуру гадюки после линьки и случайно бросила в сторону Игоря без каких-либо плохих мыслей. Шкура попала на плечо мальчишке и обернулась вокруг шеи так, что хвост свисал на грудь. От такой неожиданности он потерял дар речи и остановился. Глядя на него, побелевшего от страха, сверстники, наблюдавшие всю сцену сначала, показывая пальцами, буквально катились со смеха. Обида была страшная, а что делать? Единственное, что он тогда смог, так это сказать:

- Будь ты - парнем, я бы тебе показал!

Она же, по мальчишески, задирая, вилась вокруг него назойливой мухой:

-Ну и покажи, ну и покажи!

В семье Бунчуков никто и никогда не поднимал руку на женщин, это передавалось из поколения в поколение. Какой бы пьяный или трезвый казак не приходил в дом: руку на женщину - никогда.

Потом было расказачивание, которое в мальчишеской памяти не оставило каких-либо значительных следов. Как и кого расказачивать, когда кругом почти все казаки? Кузнец Лукьян, не будучи казаком, вынужден был уехать со своей семьей, из-за опасности каких-либо репрессий, как зажиточный по станичным меркам крестьянин. Дед Филарет часто заходил в кузницу: водил лошадей перековать, а иногда зимой и просто погутарить. Порой из кузни он приходил слегка навеселе и тут же заявлял внуку, готовившему уроки, что он устал и ложится отдыхать. Когда же Лукьян неожиданно собрался и уехал с семьей неизвестно куда, то Филарет не скрывая, горевал, что потерял хорошего друга.

В четырнадцать лет он подарил внуку настоящую берданку тридцать второго калибра. С этого времени для подростка началась другая жизнь. В общем-то, все шло как прежде: работа по дому, уход за скотом, занятия вначале в семилетке, а затем в средней школе, что для того времени было редкостью для станичных детей. Теперь дед стал его учить стрелять, выбирать позицию. Сколько раз Игорь мерил шагами расстояние до определенной Филаретом цели!

- А ну-ка, скажи, сколько будет вон до того дерева? - прищуря глаз, говаривал дед.

- Сто пятьдесят, говоришь, а ну-ка сходи и сосчитай. Стрелять дед доверял по бумажной мишени только тогда, когда был уверен в полной правильности изготовки, определении расстояния до цели:

- Промажешь по утке, не страшно, улетит и ладно, а вот супостат тебе промах не простит.

В свои семьдесят с лишним лет Филарет сохранил твердость руки и мог ещё преподать уроки фехтования, с шашкой он управлялся лучше, чем кто-нибудь с ложкой. Сожалел дед о том, что к тому времени кобыла Свеча умерла от старости. Филарет не дал зарезать лошадь на мясо, похоронил с помощью соседей на задах огорода, с почестями, как боевого товарища.

Для обучения внука "рубке лозы" он брал лошадей у других станичников.

- Пригнись, пригнись к лукИ! Так, так, руку с шашкой вытяни вперед, вытяни! Вот так! - голос из того дедовского урока, с приятной хрипотцой и сейчас стоит в ушах.

Такси петляло по серпантинам приморской дороги, по обе стороны которой поднимались склоны гор в осеннем убранстве. Отдых в санатории для Игоря, привыкшего к военной службе, уже стал утомительным. Надев военную форму курсантом в семнадцать лет, он никак не мог себя представить без службы уже больше четверти века. Почему-то вспомнилось, как в тридцать седьмом году он приехал поступать в военное училище. Первый раз уехал из дома один и так далеко. Мама, провожая его на поступление в училище, давала наказ:

- Съезди Игорек, посмотри Саратов и возвращайся эдак недельки через две домой. Чего ты там будешь делать один без деда? Ведь вы же с ним неразлучны.

Дед же напротив, пожелал успехов. Он был уверен во внуке. Филарет об училище узнал от сына своего старого сослуживца, который там работал, и за год до окончания Игорем десятилетки гостил летом в станице. Знакомый деда оказался начальником кафедры тактики, который приметил молодого сообразительного юношу и поинтересовался, куда он собирается после окончания школы. Узнав, что тот хочет стать офицером, предложил военное училище пограничной и внутренней охраны НКВД. Так Игорь Бунчук оказался во внутренних войсках, и вся его служба была связана с ними.

Учеба в училище для Игоря была делом несложным, как и в школе. Все дисциплины он любил, но особенно огневую и физическую. Жизнь в летнем лагере военного училища, со странным названием "урочище Щель Разбойничья" осталась в памяти как настоящая военная школа. Выходцу из казачества и хорошо усвоившему науку ухода за лошадьми на занятиях по верховой подготовке в училище ему было не очень интересно. Здесь давали только азы, в сравнении с которыми дедовские уроки выглядели куда более основательными. К выпуску у него был спортивный разряд по стрельбе из боевого оружия, что было делом довольно сложным, был сборником училища по легкой атлетике и, как ни странно для своего роста, по гимнастике. С гимнастикой его связала школа. В пятом классе он был на голову выше всех, но худющий. Выполнять же упражнения на перекладине и брусьях для него было сложно. Сверстники постоянно подначивали на занятиях по гимнастике, называя его "наш нескладной циркуль". Тогда преподаватель физкультуры ему рекомендовал записаться в секцию гимнастики.

Упорство в тренировках формировало характер и привело постепенно к тому, что он в школе стал единственным, кто мог делать "солнце" на перекладине без страховочных ремней.

В училище попал в руки хорошего тренера, преподавателя физической подготовки, который дал ему технику в выполнении упражнений и поэтому, когда начинались соревнования по гимнастике, приходилось для него устанавливать спортивные снаряды под самый большой рост. Его махи, амплитуда в выполнении упражнений зачаровывали самых строгих судей, на небольшие погрешности просто никто не обращал внимание. Это один раз привело к курьезу: на пьедестале почета участник соревнований Бунчук на третьем месте, по росту оказался чуть не на голову выше, чем тот, кто на первом. Главный судья соревнований, полуслепой старичок в белом костюме из областного общества "Динамо", задирая голову вверх, начал награждение с того, кто естественно, был выше.

Разносторонняя физическая подготовка очень пригодилась на службе, особенно в годы войны. Даже став командиром полка, он любил делать в утреннюю физическую зарядку под духовой оркестр. Более полутора тысяч человек, по пояс голых, на холодном утреннем плацу в Лефортово одновременно выполняли под музыку различные упражнения - красота неописуемая!

Вот и сейчас, будучи в санатории, он каждое утро пробегал пять километров, плавал в море до изнеможения, несмотря на прохладную воду, ежедневно ходил в спортзал, пропадал часами на волейбольной площадке. Для него всю жизнь отдыхом были занятия спортом. Не признавал массажей, всяких процедур:

- Я здоровый! - был один ответ на все претензии врачей.


2


Поезд остановился где-то среди ночи. Темно. В углу вагона- теплушки красным пятном дышал бок печки-буржуйки. Бунчук проснулся от духоты. Он отказался ехать в купейном вагоне для старших офицеров. Несколько дней назад назначенный командиром первого батальона в своем полку, он не пожелал ехать в комфортных условиях, а предпочёл коротать путь со своей первой ротой. Куда шел воинский эшелон, никто толком не знал, догадывались, что в южном направлении. Для военного времени ситуация самая заурядная. Два часа на погрузку, размещение и вот уже почти сутки в пути.

Дневальный приоткрыл дверь вагона. Ворвался свежий весенний воздух. Май сорок четвертого. Война откатывалась за предвоенные границы, только что был освобожден Крым. В душе крохотным огоньком теплилась надежда - вдруг послали их на юг в родные края, может, удастся повидать семью первый раз за всю войну.

Где-то рядом послышался недовольный, до боли знакомый гнусавый начальственный голос. Игорь спустился с нар, потянулся. Спать не хотелось:

- Дневальный, что стоим? Где мы сейчас?

Солдат, высунув голову наружу, коротко изрек:

- Станция какая-то. Кажется Раненбург, товарищ капитан.

- Семен, ты чё очумел что-ли от духоты? Какой там Раненбург? Мы что в Германии уже? - спросонок из-под шинели раздался чей-то раздражённый голос.

- Дрыхни, ты, рано тебе на пост. Чего я глазам своим не верю, вон написано - Ра-нен-бург - по складам вглядываясь в темень повторил дневальный. Комбат взял шинель, подошел к выходу, из головы не выходил знакомый голос:

- Кому бы он мог принадлежать? - голос удалялся, явно распекая кого-то невидимого за упущения в караульной службе, особенно обрывок фразы:

- Почему границы поста не обозначили как следует?

Спор дневального и солдата под шинелью он разрешил очень быстро:

- Раненбург - это станция, кажется в Липецкой области, городок Чаплыгин, совсем не Германия.

Поднырнув под перекладину в дверном проеме, Бунчук ловко спрыгнул на землю. Гнусавый голос удалялся к голове состава. Вдали виднелись два силуэта: один с винтовкой на плече - солдата или сержанта, второй, явно, офицера. Фигуры становились более контрастными по мере приближения к фонарю освещения в клубах белого пара у водокачки. Особенно Бунчука привлекла высокая фигура офицера в фуражке. Походка до боли знакомая, не спутать ни с чьей. Так ходить, разбрасывая ступни ног носками наружу, мог только один человек, его сокурсник по училищу - Воронковский, тоже Игорь, к которому из-за его фамилии прилипло прозвище "Ворона". Высокие прямые на одной линии плечи - теперь он уже не сомневался.

- Игорь! - из-за пыхающего ритмично паровоза окликнул его. Офицер продолжал удаляться.

- Ворона! - совершенно неожиданно для себя выкрикнул Бунчук. Потом застыдился этого слова. Так он его не называл даже курсантом.

Фигура замерла, медленно повернулась в сторону голоса.

- Игор-о-о-Ск! - неожиданно нараспев произнёс Воронковский. Конечно, это был он, родом из Белоруссии, часто называл тёзку по-своему.

- Т-т-ты от-т-куда взялся? - и широко раскинул руки. Они обнялись, хлопая руками друг друга.

- А т-т-ты со с-сто с-седьмого, - назвав три последние цифры воинского эшелона Бунчука, продолжил он, широко улыбаясь:

- Извини, с-с-сильно з-з-а-а-икаюсь. Эт-т-о от-т-т волнения. П-подожди, скоро п-пройдет! П-п-пойдем к-ко мне в штаб. Это здесь рядом.

Он ни на секунду не переставал рассматривать Бунчука, как будто тот был каким-то полуночным чудом на этой всеми богами забытой станции.

Они двинулись в сторону обшарпанного, не имеющего огней вокзала. Несмотря на позднее время, по пути попадались солдаты с кипятком, небольшие курящие группы военных. Было видно, что на станции скопилось несколько воинских эшелонов.

- Игорь Александрович! - навстречу им бежал военный комендант в форме старшего лейтенанта. Запыхавшись, он остановился, не добежав нескольких шагов до Воронковского и Бунчука:

- Вся надежда на вас. Нет у меня людей сейчас. Нужно срочно принять под охрану два эшелона с продовольствием. Пять воинских эшелонов на запасных путях, темно. Не ровен час начнут грабить продовольственные вагоны. Какой дурак их направил без охраны! - с последней надеждой он смотрел на Воронковского.

- Иван! Ты что, думаешь, у меня есть ещё люди? Все резервы бросили на поиск диверсантов. К-караулы и так половинного состава. Чего же сюда направляют составы, зная, что впереди эшелон немцы разбомбили? - Воронковский остановился.

- Ты звонил в Милославское? Они что там с ума спятили? Если сейчас будет налет на станцию, тебя же расстреляют! - Воронковский не спеша пошел к дверям.

- Игорь Александрович! Да три состава направили из Данкова. Видно у них тоже "запарка" какая-то. Нам сейчас станцию освободить не представляется возможным, пока впереди не разберут разбомбленный эшелон и не освободят дорогу, - комендант все стремился забежать вперед и услужливо открыть дверь.

Они зашли внутрь полутемного вокзала в комнату коменданта. Воронковский привычно взял трубку телефона коменданта:

- Караул! Да это я. Скорик! Выдели два поста до утра на пятый и шестой путь. Прими под охрану эшелоны с продовольствием. Что значит нет сил? Сам вставай на пост! Ладно, ладно тебе! Всё! Через десять минут иду проверять! - Воронковский устало опустился на стул.

- Ваня! Ты мой должник! Давай чай сюда. Видишь, встретил однокашника! Четыре года не виделись! С выпуска в училище. Он снял фуражку, положил на стол. Комендант с довольным видом бросился выполнять просьбу. Перед Бунчуком сидел капитан, совершенно не похожий на курсанта Воронковского, эстета и меломана училища, совершенно седой для своих двадцати четырех лет.

- Бунчук! Ты первый из нашего досрочного выпуска, кого мне довелось встретить живого. Все наши однокашники, что попали в Молдавский, Украинский пограничные округа, погибли, никого не осталось в живых в 10-й, 4-й, 5-й дивизиях НКВД по охране железных дорог. Знаю, что были живые еще в прошлом году из нашего выпуска Коля Серебряков и Миша Кононов, но я их не видел. Из всех выпускников, что попали перед войной на юг страны, нас осталось трое. Из сорока одного! Да и сам-то живой остался надо признаться благодаря подчиненным. Спасли, откопали, вынесли. Ты, наверное, не знаешь, что нам выпала в сорок первом тяжелая судьба. Мы прикрывали самые гиблые места, начиная от южных границ, до Киева и Донбасса.

Перед войной, если помнишь, по распределению попал в Киев командиром взвода в 4-ю дивизию. Хорошо было служить рядом с родными местами, ведь я родом с Полесья, как и жена, там и дочь родилась - Воронковский принял от коменданта стакан с дымящимся чаем, передал его Бунчуку, поставил второй перед собой:

- Ваня! Ну и скупердяй же ты! Уж ничего более серьёзного не догадался предложить по такому случаю. Тебя войска НКВД от трибунала спасают, а ты только водой хочешь "отмыться", - Игорь стал неторопливо размешивать варенье в стакане.

- Да, товарищ капитан...Я...сейчас... - комендант явно опешил, растерялся.

- Всё, всё, Ваня, иди, дай нам поговорить в твоем кабинете, - Воронковский отхлебывал круто заваренный напиток.

Бунчук положил на стол пилоткуку, взял в руки стакан:

- Думаю, что говорить о том, кто из нас остался живой рановато. Вот закончится война, тогда подсчитаем всех. Нас направляли сюда, когда ко мне пришел Володя Жуматов. Помнишь, как он рвался после выпуска в пограничные войска? Он попал во 2-й пограничный отряд. С боями дошел от границы до Сталиграда, был ранен, рука сохнет, сейчас направлен в Высшую школу на учебу. Остановился у меня, но с ним даже поговорить не успели, как нас подняли по тревоге и в путь - он поставил на стол стакан и помешивая ложкой продолжил:

- Игорь, ты кто, на самом деле, что коменданта гоняешь, как мальчишку в его вотчине? - Бунчук с любопытством глядел на бывшего сокурсника.

- Ох, и тяжёлый ты вопрос задал, Бунчук! По должности начальник штаба 188-го полка войск НКВД по охране объектов на железных дорогах с декабря сорок третьего, а фактически, и командир этого полка, так как уже полгода, как командир назначен на вышестоящую должность, а другого не дали. Вот так приходится "крутиться", в одном лице за всех. Под охраной шестьдесят три объекта на участке железной дороги в четыреста три километра. По местным меркам, наверное, и царь и бог. Только видишь, "царю и богу" даже ночью спать не приходится. Сегодня ночью диверсанты врага устроили нам на дороге "фейерверк", вызвали авиацию по рации, "подсветили" ракетами эшелон с танками. Завтра, вернее сегодня утром, начальство устроит мне, сам знаешь, что. А что я могу? У каждого куста бойца выставить? Теперь вот попытаемся мобилизовать всех на поимку этих гадов или гада. Видишь, как вот, могли бы посидеть с тобой до утра, твой поезд минимум часа четыре ещё простоит, а тут ... - он сделал многозначительный кивок:

- Ты не торопись, еще минут пятнадцать посидеть можно.

Бунчук хорошо помнил курсанта Воронковского, выходца из интеллигентного еврейского рода на границе Украины и Белоруссии. Все на курсе удивлялись, что же будет делать этот юноша с благородными манерами в войсках? Он был буквально помешан на произведениях искусства, все увольнения проводил либо в филармонии, либо в картинной галерее, или в театре. До солдат ли ему будет? Его поступление в училище было для всех загадкой, он объяснял, что выполнял просьбу деда, командира партизанского отряда в гражданскую войну.

Памятным был эпизод на втором курсе. Курсанты, как известно, народ с юмором, частенько любят подначить своего товарища. Вот и стал как-то раз Воронковский со своим увлечением искусством жертвой коллективного розыгрыша. Самоподготовка шла к концу, нужно было уже собираться на ужин, когда Воронковский вошел в класс, проведя часа два в библиотеке училища за изучением классиков отечественной и зарубежной культуры. Едва он сел за стол, как один из курсантов принялся рассказывать, как вчера в увольнении ходил на выставку картин эпохи Возрождения из Эрмитажа, проходившую в Саратове. Естественно, безучастным к рассказу товарища Игорь не имел возможности остаться и стал уточнять, что же тот видел, что ему понравилось. Войдя мастерски в заранее отрепетированную роль невежды в храме искусств, не стесняясь в выражениях, он стал рассказывать о голой толстой бабе на картине во втором зале выставки. Игорь стал уточнять автора произведения. Курсант с деланным растерянным видом стал гадать автора по первым пришедшим на ум созвучным с фамилиями известных художников слогам.

- Рай... Раймом...нет Раймоднд... Раймонд...кажется Обуи, - напрягая в диком усилии памяти лоб, выдал:

- Да, да, Раймонд Обуи. И тут "знаток искусств" клюнул на наживку, желая блеснуть перед товарищами своими глубокими познаниями в искусстве, он с пафосом подхватил:

- Раймонд Обуи, представитель эпохи раннего ренессанса, видный фламандский живописец, автор многих известных картин...Родился... - с увлечением продолжал он, не очень то обращая внимание на то, что командир группы с нарочито спокойным видом следует к доске и под взглядом едва сдерживающей себя от смеха курсантской массы мелом огромными буквами выводит: "РЕМОНТ ОБУВИ". Под взрыв дикого хохота сконфуженный Воронковский сел на табурет.

Теперь он один из немногих сокурсников выпуска января сорокового года, кто остался в живых. Был завален взрывом авиабомбы в дзоте, без сознания, контуженный откопан бойцами своего взвода. Вышел из окружения из киевского котла в конце ноября сорок первого с пятью солдатами. В форме войск НКВД, с оружием, комсомольским билетом в кармане. Любого из этого набора хватило бы для расстрела немцами на месте в случае плена. Почти год провел в госпиталях. Из-за контузии, полуглухого, немого вообще хотели комиссовать, но он сильно заикаясь, начал говорить, потом вернулся слух, стало проходить заикание. Убедил врачей, что может служить, и был направлен на участок, где полегче.

При расставании обменялись, как водится адресами. В конце короткой встречи Воронковский попросил, если вдруг Бунчук окажется в ближайшее время в Киеве, ведь никто из них не знал, куда он едет, попытался разыскать жену его, семью, за которую тот сильно переживает - жена еврейка, красавица Лариса с дочерью остались в оккупированном городе.


РОКОССОВСКИЙ


1


Утром 8 октября 1941 года лейтенанта Бунчука вызвал командир батальона.

-Товарищ лейтенант! Ваш командир роты по собственной просьбе направлен в действующую армию. Вы назначаетесь временно командиром роты и сегодня убываете в расположение 16-й армии для охраны штаба армии генерал-лейтенанта Рокоссовского К.К.

Обстановка на фронте чрезвычайно сложная. 7 октября враг захватил Вязьму. В Волоколамске разворачивается командный пункт армии. Ваша главная задача - охрана и оборона командного пункта от возможных десантов, просочившихся групп противника. Сегодня же убываете к месту несения службы на автомобилях по маршруту Москва-Волоколамск. Старший колонны - начальник штаба батальона капитан Селезнев поможет вам организовать службу в первые дни. Вооружение штатное. Службу несете до особого распоряжения. В штабе полка получите документы, на складе - зимнее обмундирование, необходимое количество боеприпасов и продовольствие на сутки. Вопросы, товарищ лейтенант?

-Никак нет! - произнес лейтенант Бунчук, еще не до конца осознав, что произошло.

- Временно исполняющий обязанности командира роты и командировка на Западный фронт - для молодого лейтенанта два события сразу в один день, наверное, многовато, - подумал про себя Игорь по пути в расположение своего подразделения.

Судьба военная больше времени на раздумье не отвела. Рота стояла в коридоре между кроватями, перед строем был начальник штаба батальона капитан Селезнев и благодарил за службу ротного, который два месяца назад, узнав, что вся его семья погибла на Украине, написал рапорт с просьбой направить на фронт. После этого было еще несколько рапортов, разговоры в политотделе. Все равно добился своего. Теперь простился с родным воинским коллективом, в котором прослужил четыре года и ждал Бунчука, чтобы подписать документы о передаче должности. Начальник штаба батальона представил лейтенанта Бунчука в новой его должности и объявил задачу роте.

Сборы заняли несколько часов, и к обеду колонна машин двинулась по направлению к фронту. Находясь в кабине полуторки, лейтенант Бунчук наблюдал столицу, готовящуюся к обороне. Город был совершенно неузнаваем: на окнах домов были наклеены полоски бумаги, на перекрестках улиц создавались баррикады, задрав тонкие стволы вверх, в скверах стояли зенитные орудия. На крышах высоких домов находились зенитные пулеметные установки, в некоторых местах над городом висели серые туши аэростатов воздушного заграждения; людей стало заметно меньше. По дороге довольно часто обгоняли колонны ополченцев, направляющиеся в сторону вокзалов в гражданской одежде, с винтовками и гранатами за ремнями. На выезде из города бросилось в глаза большое количество противотанковых ежей, которыми были прикрыты подступы к мосту через канал имени Москвы.

- Опять ничего не успел написать Людмиле. Как она там, скоро месяц будет дочери... - при этой мысли о родных он больно ударился головой о кабину. Водитель поздно заметил воронку от авиабомбы и в последний момент резко крутанул руль влево, объезжая ее. Деревья местами сохранили зеленую листву, но в основном был желто-серый унылый пейзаж. Осень была ранняя, по утрам становилось очень холодно, довольно часто даже замерзали лужи, начиналось предзимье.

Глядя на дорогу, Бунчук больше думал о том, чем будет заниматься там, на фронте, как и где разместит людей - ведь через несколько часов они будут уже на месте. Чаще стали встречаться воинские колонны, двигающиеся в северо-западном направлении. За дорогу дважды объявляли воздушную тревогу, но оба раза бомбежки не было: в первом случае немецкие самолеты были атакованы нашими истребителями, а второй раз наблюдатели за воздухом приняли за немецкие свои самолеты, возвращавшиеся от линии фронта.

Оказавшись в одной канаве во время воздушной тревоги с бойцами маршевой роты, направлявшейся на фронт, Бунчук почувствовал некую неприязнь со стороны простых бойцов, одетых в форму далеко не по размеру, с вещмешками не первой свежести, вооруженных трехлинейками, небритых несколько суток, грязных. Это отношение возникало от вида солдат-дзержинцев, по внешности похожих на картинных гренадеров, на которых форма сидела как надо, начищенной обуви, чистых, вооруженных новыми самозарядными винтовками Токарева, подобранных по росту не ниже ста девяноста сантиметров, даже, казалось, по обличью. С этой солдатской завистью, да и не только солдатской, в дальнейшем Бунчуку ещё не раз приходилось сталкиваться за годы войны при самых различных обстоятельствах. Про себя он уже тогда сделал вывод, хорошо хоть петлицы войск НКВД заменили на обычные полевые.

Все впечатления от увиденного тогда по дороге на войну врезались в память до мельчайших подробностей. Уже в зрелом возрасте после войны, много раз проезжая мимо этих мест, когда все было восстановлено или отстроено заново, он себя постоянно ощущал там, в сорок первом. Спустя десятилетия явственно и четко стал улавливать, насколько тогда благосклонной к нему была судьба. Никакой гарантии не было, окажись он в составе тех маршевых рот, шедших тогда на формирование или пополнение 16-й армии, что не пропал бы в этих "белоснежных полях под Москвой", как десятки тысяч безвестных солдат и офицеров, которые в прямом смысле слова своими телами остановили врага.

Охраняя штаб армии в течение двух недель, он имел возможность наблюдать, как ещё вчера выдвигавшиеся на передовую полнокровные дивизии, сегодня были наполовину меньше. Он видел неоднократно, как грузовики, везущие боеприпасы на огневые позиции, возвращаются загруженными до предела стонущими ранеными. Почему-то через пятьдесят лет вспоминалась картина, врезавшаяся в память, когда из кузова машины тонким ручейком стекала кровь, запах которой он чувствовал и сейчас, и тут же замерзала от дыхания ранней зимы, из алой становилась серебристо-белой.

Он много раз потом видел смерть близких и незнакомых людей, видел кровь и страдания, но именно этот грузовик врезался в память, как оказалось, навсегда.

Кто из тех, кто был в кузове, остался живой?

Запомнился разбитый авиабомбой деревянный дом на окраине Волоколамска. Среди обгоревших, переломанных бревен, домашней утвари, разбросанных на десятки метров, одиноко лежала детская тряпичная кукла, совершенно не тронутая пожаром, она ярким живым пятном выделялась среди черноты и безжизненности. Эта картина болью ударила в сердце, нестерпимо захотелось увидеть семью, ведь война на юге страны тоже неотступно приближалась к родным местам, почти вся правобережная Украина была захвачена врагом, в Крыму шли тяжелые бои, и военные сводки с юга были неутешительными.

Да он был там, но ему повезло, что его рота выполняла возложенную на нее задачу, ему везло, так как подчиненные были хорошо подготовлены к войне, что у него были хорошие учителя, которые его научили воевать, повезло с начальниками, которые заботились о своих подопечных, а не бросали на произвол.

Потом было всё: бои, тяжелый и изнуряющий ратный труд, гибель близких людей. Появился бесценный личный опыт, но все это было потом, а пока судьба его просто хранила.

Та командировка на войну, как он порой называл ее про себя, началась с того, что прибытие роты дивизии им. Ф.Э.Дзержинского было принято в штабе армии, как обычной маршевой, и заместитель начальника штаба тут же распорядился, глядя на высоких и бравых бойцов, направить их на танкоопасное направление, в штаб какого-то стрелкового полка. Никакие доводы капитана Селезнева о выполнении задачи охраны командного пункта армии на генерала не действовали, равно как предписание, выданное штабом дивизии.

- Капитан, какая охрана! Обойдемся без неё, как раньше, а вот брешь на стыке двух дивизий ваша рота, усиленная противотанковыми ружьями, вполне прикроет. Вон у меня целый курсантский полк полковника Младенцева обороняется. Армии необходимо оборонять полосу в сто километров по фронту, а сил нет, нет ни людей, ни артиллерии. На генерала произвели впечатление лишь магические слова, которые произнес капитан об особом задании от имени Берии, наркома внутренних дел.

В этот момент в штаб зашел командующий армией генерал-лейтенант Рокоссовский. Было видно, что командующий устал, чем-то раздражен. Выслушав доклад капитана Селезнева о цели прибытия, он остановился в задумчивости. Накануне он читал распоряжение Ставки о том, что на время формирования армии, для охраны командного пункта направляется подразделение от внутренних войск НКВД.

- Что это, снова недоверие? - пронзила сознание неприятная мысль.

- Кому в голову пришло приставить именно к командному пункту 16-й армии таких вот, почти двухметровых, как он отметил сразу же, отлично подготовленных солдат? - ему, как репрессированному в тридцать седьмом, упоминание о НКВД, здесь, на передовой, больно ударило по самолюбию. Он не подал вида присутствующим, что это горько и обидно для него, опытного военачальника, у которого сейчас очень трудное положение, однако собрался и произнес:

- Хорошо, товарищ капитан, всё необходимое вам для организации службы выделят, вопросы решайте со штабом армии. Лишь через две недели генерал Рокоссовский понял, что заблуждался в истинном предназначении данного подразделения. Так и осталось загадкой - кто же автор идеи охранять командный пункт формируемой армии в самое тяжелое время ротой внутренних войск НКВД и чем он руководствовался при этом. Лишь потом, после войны ему стало известно, что при подобных обстоятельствах осенью 41-го просочившейся группой немецких автоматчиков едва не был захвачен командующий армией генерал Конев. Только резервная рота войск НКВД сумела его отбить у врага.

С этого момента началась для лейтенанта Бунчука очень необычная страница военной службы. Капитан Селезнев помог в организации размещения, планировании охраны и обороны командного пункта, инженерном обеспечении. Через три дня рота выполняла возложенную на неё задачу в полном объеме. Далеко не всё и всегда шло гладко и благополучно. Привыкшие к вольнице и бесконтрольности в посещении различных учреждений в тылу фронта и армии некоторые старшие офицеры и генералы с нескрываемой обидой воспринимали требования часовых предъявить пропуск, документы для проверки. Первой жертвой требований часовых стал сам командующий, когда поздно вечером возвращался с ротой разведчиков с рекогносцировки.

Командир разведчиков на требование о предъявлении пропуска, не вылезая из машины заорал:

- Ты что слепой? Не видишь, кто едет? - В ответ часовой невозмутимо ответил, что приказ подписан командующим и он для себя его не отменял. Услышав перебранку офицера и солдата, командующий вышел из машины, сказал числовой пропуск солдату, улыбнулся и поблагодарил его, оставив окончательно сконфуженного командира разведчиков без внимания.

Был случай, когда один из командиров полков, прибывший на служебное совещание, на требование остановиться и предъявить документы хотел ударить солдата, но тут же был остановлен решительным окриком дежурного по пропускному пункту. Вконец взбешенный командир стал хвататься за пистолет, но винтовка со штыком была направлена ему в грудь гораздо быстрее. Разбушевавшегося офицера направили к начальнику штаба армии без оружия и под конвоем. После этого вышел приказ по армии, где командирам всех степеней предписывалось "решительно навести порядок в штабах, принять меры по их охране и обороне".

На четвертый день командировки к лейтенанту Бунчуку патруль неожиданно привел задержанного капитана со стрелковыми эмблемами. Патруль нес службу первый день в километре от командного пункта. Старший патруля начал взволнованно докладывать о том, что минут двадцать назад он заметил военнослужащего, который, не желая встречи с нарядом, пытался скрыться. Только решительный окрик и досланный патрон в патронник остановили его. Какого же было удивление патруля, что задержанный был офицером. Помня инструктаж перед службой (агентура врага часто действует под видом наших военнослужащих), старший патруля начал проверять документы. Капитан поначалу возмущался, а затем предъявил все необходимые документы, которые при проверке не вызывали никаких подозрений.

После доклада Бунчуку старший наряда положил на стол целую стопку изъятых документов. Поведение капитана было не совсем обычным. На момент задержания он явно хотел избавиться от какого-то предмета, бросив его в придорожные кусты. Солдат, сходивший за выброшенным предметом, принес сигнальный пистолет. На вопрос:

- Зачем была выброшена ракетница? - капитан произнес, что-то вроде того, что она не его, он её подобрал на дороге, а тут патруль. На вопросы кто он и откуда стал давать путаные ответы.

- Ну что, заводите этого капитана - Бунчук с трудом скрывал раздражение после не очень приятного общения несколько минут назад с заносчивым полковником, который угрожал ему, что дойдет до командующего соседним Калининским фронтом генералом Коневым, с которым когда-то служил. Скандал был только из-за того, что на пропускном пункте у него попросили документы. Конечно, для молодого лейтенанта такие ситуации разрешались довольно непросто.

Разглядывая документы задержанного, Бунчук действительно не нашел в них ничего особенного. Капитан, начальник продовольственной службы стрелкового полка в составе 18-й стрелковой дивизии, был командирован для выполнения должностных обязанностей в тыл армии.

В палатку зашел капитан лет тридцати, полноватый, среднего роста под охраной солдата. Следом зашел старшина роты.

- Капитан Васин, - представился он.

- Лейтенант Бунчук, - произнес командир роты.

- Что же вы, товарищ капитан, от патруля бегаете? - начал было Бунчук. - Где сейчас находится ваш полк?

-Вчера был в деревне Высокое, - ответил капитан.

-Высокое? - переспросил Бунчук, - да ведь еще два дня назад эту деревню захватили немцы, - как бы уточняя, поправил капитана, ещё сам не до конца осознавая, что делает этим.

- Да, но потом мы её отбили, - как-то виновато поправился было капитан. Тут вмешался в разговор старшина:

- Товарищ капитан, а что это вы хромаете?

- Ногу натер, - ответил капитан.

- Товарищ капитан, для тыловика вообще-то ходить в старой, солдатской шинели, наверное, зазорно. Да и сапоги у вас служат уже больше года, а ваш полк сформирован в августе, - опытный старшина заметил целый ряд весьма характерных деталей, на которые Бунчук сразу не обратил внимание. Теперь ротный сам понял, что в капитане, пусть он даже призван из запаса, ничего нет офицерского не только внешне, но и в поведении. Какой-то он робкий, неуверенный во всём.

- Так что же скажите на счет шинели и сапог, - Бунчук стал понимать, что перед ним совсем не тот человек, за которого он себя выдает.

- Шинель сгорела в землянке, поэтому одел солдатскую, а сапоги оказались малы, поменял у солдата, - ответил капитан.

- Будьте так добры, тогда, снимите сапог с больной ноги, - наседал старшина. Вещмешок за плечами капитана явно мешал ему наклониться и выполнить просьбу старшины. Он снял его, поставил рядом и, заметно волнуясь, стал снимать сапог.

- Вот тебе на, - подумал про себя Бунчук, - ходит в носках, конечно, намозолит ногу. - Но старшина обратил внимание совсем на другое - на краешек нательного белья, видневшегося из-под брюк.

- Тов-а-арищ капит-а-ан - нараспев произнес старшина, в его словах уже звучала настоящая издевка:

- Где же выдают шелковое нательное белье, наверное, в абвере? Уж точно не в Красной Армии. Действительно, из-под хлопчато-бумажных брюк виднелось темно-серое шелковое белье. Тут старшина совсем осмелел и взял с пола вещевой мешок, развязав его, решительно вытряхнул на пол все содержимое. По земляному полу раскатилось более десятка сигнальных патронов, выпал новенький ТТ, несколько пачек пистолетных патронов, комплект нательного шелкового белья, запасные носки, предметы личной гигиены, консервы, хлеб, сало, немецкие сигареты.

- Зачем это начпроду столько сигнальных ракет? Уж не сигналы ли немецким самолетам подавать, - этим вопросом старшина окончательно добил мнимого капитана.

На задержанного жалко было смотреть. Он весь покрылся потом, съёжился, губы тряслись, не в состоянии чего-либо произнести. Он не знал, куда деть свои руки, глаза лихорадочно блестели. Старшина быстро приблизился к задержанному и ловким движением и выхватил из его кобуры наган. Метнув суровый и осуждающий взгляд на солдата и старшего патрульного наряда за то, что те не разоружили задержанного раньше, мгновенно обыскал его. Убедившись, что больше ничего из оружия у задержанного нет, старшина стал спокойнее.

- Хватит вранья, давай на чистоту, кто ты на самом деле и для чего здесь? - вопрос лейтенанта был поставлен теперь жестко. "Капитан" разрыдался, по - детски, закрыв лицо руками, причитал:

- Меня расстреляют, меня расстреляют...

- Да будь ты мужиком, на самом деле, что ты сопли распустил, смотреть противно... - старшина знаком попросил разрешения у Бунчука закурить, затянулся с наслаждением моршанской крупкой. Воздух в палатке наполнился сладким и ароматным запахом махорки. Задержанный постепенно стал приходить в себя и попросил затянуться махрой хотя бы раз. Старшина сделал глубокую затяжку и протянул ему самокрутку. Руки капитана лихорадочно тряслись. Он затянулся жадно один раз, другой, закашлялся и заговорил:

- Страсть как люблю наш табак, немецкий - дерьмо, не могу его курить, уже полтора месяца не курил настоящего табака, как попал в плен под Смоленском. В лагере военнопленных под Борисовом, стремясь сохранить жизнь, согласился на сотрудничество с немцами. Вначале был задействован на хозяйственных работах: пилил дрова, помогал на кухне, чинил обувь, потом доверили лошадь, около двух недель прошло, как к нему присматривались. Потом какой-то офицер предложил сотрудничать с абвером, для начала сходить за линию фронта с простым заданием: среди советских войск, попавших в окружение, вести немецкую агитацию, распространять листовки. Рассказывать, как к нему относятся в плену, как хорошо кормят за предательство, за сносные условия жизни в сравнении с тем положением, в котором они сейчас находятся. О том, что немцы все равно победят, так как они сильнее. Около десятка бойцов, сагитированных им, с вражескими листовками пошли сдаваться в плен.

Потом была диверсионная школа, две недели учебы, и вот три дня назад с напарником направлены в тыл 16-й армии для целеуказания немецкой авиации. Основные объекты: железнодорожная станция и штаб армии. Напарник "работал" по станции, а он долго искал штаб армии, но когда нашел и уходил для отдыха перед ночной работой, был задержан патрулем. Самокрутка закончилась, дотянув ее до самых маленьких размеров, он потушил окурок и спрятал в шапке. Далее он дал исчерпывающие приметы напарника, который вчера остановился на одной из указанных им квартир. Задание выполнить вчера он тоже не мог из-за низкой облачности и снега с дождем. Сегодня напарник должен где-то быть в районе объекта, изучать его, а ночью указывать ракетами объекты воздушной атаки.

Доложив старшему офицеру штаба о задержанном, о задачах, которые тот должен был выполнять, Бунчук передал его в отдел контрразведки. В отделе контрразведки поблагодарили Бунчука за то, что его подчиненные проявили бдительность и задержали немецкого агента.

Прибыв в расположение роты, лейтенант стал обдумывать произошедшее. Молодец, все-таки, старшина! Как он здорово "раскусил", этого "капитана", да и бойцы тоже не "лопухнулись", хотя могло быть все по-другому. Будь диверсант решительнее, за неотобранное при задержании оружие пришлось бы платить дорогой ценой.

Так рота набиралась боевого опыта. На вечерней поверке Бунчук объявил благодарность старшине и бойцам за бдительность и задержание диверсанта, который должен был сегодня ночью ракетами обозначить командный пункт армии для немецких бомбардировщиков, пожурил солдат за то, что те не обыскали задержанного там же, не разоружили его, что могло привести к большим неприятностям.

Прошло два дня после этого случая.

- Товарищ лейтенант! К вам помощник председателя военного трибунала,- доложил дневальный. Откинув полог палатки, вошел незнакомый военный юрист и протянул ему предписание о выделении стрелкового отделения для приведения в исполнение приговора военного трибунала сегодня, в пятнадцать часов, в районе сосредоточения стрелкового полка. Приговор был в отношении задержанного его нарядом вражеского диверсанта и сообщника. Высшая мера наказания, расстрел. От прочитанного предписания Бунчуку стало как-то не по себе. Он сразу же вспомнил, как рыдал задержанный:

- Меня расстреляют, меня расстреляют... Лейтенант поднялся, расстегнул ворот гимнастерки, как будто он был узким и не давал дышать, затем снова застегнул его. К выполнению такой задачи он был не готов. Убить врага в бою, с оружием готов любой его боец, но расстрелять безоружного, пусть даже предателя... Военный юрист сразу же понял состояние командира роты.

- Товарищ лейтенант! Вы назначайте людей, а я с ними потолкую, - с этими словами он протянул пачку папирос.

- Закурите?

- Спасибо, не курю, - сдержанно ответил лейтенант.

- Вот это правильно. Не стоит начинать. Начнешь - потом не бросишь, - с этими словами юрист снял фуражку, положил ее на стол и, присев на край табурета, прикурил папиросу.

- Вы, похоже, служите совсем немного, и для вас расстрел выглядит явлением из ряда вон выходящим. Да, эта штука неприятна. Но без нее не обходилась еще ни одна армия мира. Война - явление сложное. Вы сейчас видите, как тяжела солдатская доля. Какая должна быть сила у обыкновенного человека, который еще вчера растил хлеб, плавил металл или учил детишек в школе, чтобы сегодня идти в бой, зная, что для него он может быть последним? Они тоже любят жизнь и хотят жить. Ходить в атаку или обороняться не так просто. Не все люди к этому готовы, бывают трусы - это одно. Но предательство, измена, переход на службу врагу - совсем другое. Война ведется огромными массами людей и бывает, что люди попадают в плен, - папироса уже кончалась.

- Плен - не курорт, сам был в немецком плену в первую мировую. Война просто проверяет каждого, к чему он готов, каков он на самом деле, и планка эта очень высока. Не все выдерживают. Посмотрите, какую стойкость проявляют наши части от рот, да что рот - батальонов! - в живых остаются по несколько человек, как это было с батальоном Лысенко 1075-го полка. Люди платят такую высокую цену за свободу и независимость Родины, а некоторые ублюдки, не побоюсь этого слова, пакостят в нашем тылу. Представьте, если бы тот агент, что вы задержали, выполнил задачу? Сидели бы мы сейчас с вами на этом месте или были бы на том свете? Вопрос далеко не однозначный.

Полк, направляющийся на позиции под Волоколамском, разгрузился из эшелона и готовился совершить пеший марш. Перед строем полка стоял член военного совета армии с рукой на перевязи от последнего ранения несколько дней назад и помощник председателя военного трибунала. Чуть поодаль стояло отделение солдат во главе с сержантом и военфельдшер. Двое, в отношении которых должен был быть оглашен приговор военного трибунала, со связанными сзади руками, без шинелей и ремней, стояли в нескольких десятках метров от всех остальных.

- Товарищи! Враг рвется к столице нашей Родины - Москве! Здесь решается судьба страны. Вам выпала высокая честь с оружием в руках защитить нашу страну, будущее, наших детей, жен, матерей! Для солдата нет ничего выше и святее, чем выполнить свой воинский долг, долг защитника! - слова члена военного совета армии звонко и чеканно звучали в прозрачном осеннем воздухе не оставляя равнодушными никого, от них шел холодок по спине и на лицах выступал румянец.

- Командиры и бойцы нашей 16-й армии проявляют стойкость и героизм, заставляют врага топтаться на месте, за каждый метр нашей земли платить большой кровью и сотнями машин. Благодаря стойкости наших солдат планы Гитлера один за другим проваливаются. Мы заставим немцев зимовать в чистом поле, не видать им теплых московских квартир! Как в Отечественную войну 1812 года французы, так и сейчас враг будет изгнан с позором с нашей священной земли.

Однако среди доблестных защитников Родины порой попадаются такие, которые, попав в плен к врагу, становятся на путь предательства, переходят на службу немцам, делаются нашими заклятыми врагами. За то, чтобы выжить, они согласны предать все: свое доброе имя, честь, совесть, - речь члена военного совета армии становилась суровой и непреклонной.

Слова комиссара не оставили равнодушными никого, все с осуждением смотрели на двух жалких, безликих, когда-то бывших красноармейцев.

- Предательство всегда было самым низким и подлым качеством, и с предателями всегда разговор был короткий. Смерть предателям, смерть изменникам нашей Родины! - Одобрительный гул прошел над строем полка. Потом были скупые чеканные слова приговора военного трибунала из уст помощника председателя военного трибунала, короткая команда и винтовочный залп.


2


Артиллерийская канонада приближалась к Волоколамску каждый день. Армия Рокоссовского, значительно уступавшая ударной группировке врага, вынуждена была отходить, но и противник терял свои силы.

Разведчики доставили двух пленных, у одного из которых было неотправленное письмо домой, где тоскливо и безнадежно описывалось: "...до Москвы осталось очень немного. И все-таки мне кажется, что мы бесконечно далеки от нее... Мы уже свыше месяца топчемся на одном месте. Сколько за это время легло наших солдат! Если собрать все трупы убитых немцев в этой войне и положить их плечом к плечу, то эта бесконечная лента протянется, может быть, до самого Берлина. Мы шагаем по немецким трупам и оставляем в снежных сугробах своих раненых. О них никто не думает. Раненые - это балласт. Сегодня мы шагаем по трупам тех, кто пал впереди, завтра мы станем трупами, и нас раздавят орудия и гусеницы".

В штабе стали поговаривать о возможном перемещении пункта управления дальше в тыл. Бунчук за несколько дней, казалось, повзрослел на несколько лет, черты лица стали резче, глаза от бессонных ночей впали, со щек пропал розовый румянец. Как-то ночью он писал план проверки боевой готовности караула на случай отражения воздушного десанта противника. Направляя его в командировку, в штабе полка обратили внимание на то, что противник может использовать свои десантные подразделения для захвата и уничтожения важных пунктов управления и для этого необходимо предпринять неотложные меры. Ночью никто не мешал обдумать возможности роты по обороне порученного объекта от воздушного десанта. На столе лежала масштабная схема охраны и обороны, незаконченное письмо любимой Людмиле, где он каялся в том, что не имеет возможности нормально написать ей, постоянно не хватало времени. То, что он на фронте, конечно, не сообщал, пусть будет спокойна. Глаза начинали слипаться от наваливающегося сна.

Когда вошел командующий в его палатку, он не слышал.

- Шёл бы спать, лейтенант! - подходя к нему, сказал Рокоссовский.

- Товарищ командующий! В роте происшествий не случилось! Временно исполняющий обязанности командира роты... - начал было неловко докладывать Бунчук.

- Какой временно исполняющий, сынок? На войне не бывает временно воюющих! Сколько ты временно исполняющий? - Неделю, товарищ командующий! - сон мгновенно слетел.

- Видишь, там, в тылу, о тебе забыли, а здесь ты ротный, ясно!

- Так точно!

- Откуда будешь?

- Из кубанских казаков.

- Понятно, - Рокоссовский остановился у рабочего стола офицера.

- А где тебя так схему охраны и обороны чертить учили? - разглядывая то, над чем работал лейтенант, произнес командующий.

- В Саратовском военном училище НКВД.

- Хорошо. Только пулеметы ручные поставьте вот сюда и сюда, - показав на лист бумаги ручкой, сказал генерал:

- Будет лучше возможность для отражения воздушного противника.

- Есть, товарищ командующий! - со словами

- Спокойной ночи, провожать не надо - он вышел из тепло натопленной палатки.

Тут же заговорил рядовой Сидоркин, дневальный, он же истопник, бывший невольным свидетелем разговора:

- А правда, товарищ лейтенант, что Рокоссовский был репрессирован в тридцать седьмом?

- Может быть, - неохотно ответил Бунчук. Он, конечно, был польщен таким вниманием со стороны командующего. Подумать только, меньше чем в десяти километрах от этого места здесь, на Волоколамском направлении, решается сейчас судьба Москвы и страны. Он видел, многих командиров и военачальников, здоровался с генерал-майором Панфиловым, вызванным на командный пункт армии для получения задачи, затем ставшим знаменитым после отражения танковых атак противника. Поздним вечером на командном пункте армии появился командир кавалерийского корпуса генерал-майор Л.М. Доватор, вышедший со своим соединением из окружения. Всей этой массой войск и техники на огромном участке руководил генерал Рокоссовский, всегда спокойный и уравновешенный. Это спокойствие и уверенность постепенно передавались подчиненным.

За время командировки, Бунчук был свидетелем планирования танковых засад на лесных дорогах, неоднократно слышал доклады старших офицеров об умелой организации обороны, многие документы передавались через него. Он видел, как военная машина Германии, покорившая всю Европу, докатившаяся до стен Москвы, стала здорово буксовать, здесь, под старинным русским городом, названия которого он раньше и не слышал. Бывая поздними вечерами в штабе, он улавливал напряженную и трудную работу мозга 16-й армии. Часто слышал от операторов, как принято было называть офицеров оперативного отделения, об острой нехватке противотанковых средств, как их порасчетно, на машинах ночью перебрасывали с одного танкоопасного направления, на другое, когда несколько солдат с двумя противотанковыми ружьями перевозили за несколько десятков километров в другую дивизию, где была более вероятна утром танковая атака. Ставка вместо противотанковых пушек чаще всего присылала стрелковые подразделения. Что бы хоть как-то остановить выдвижение противника в сторону столицы, создавались подвижные отряды саперов на машинах или повозках с минами и подрывными зарядами, которые минировали танкоопасные направления.

Истекая кровью, не имея в достаточном количестве противотанковых средств, армия Рокоссовского каждый день лишала противника его ударной мощи. Ценой неимоверных усилий и потерь враг за две недели тех страшных боев сумел продвинуться лишь на двадцать-двадцать пять километров. Штаб армии работал постоянно, без перерывов, без выходных, без сна. По офицерам штаба, работающим на пределе физических возможностей, можно было уже тогда сделать вывод, что в битве за Москву постепенно наступает кульминация. Напряжение росло с каждой стороны. Враг бросал в бой последние резервы, рассчитывая, что завтра, наконец, будет преодолен последний рубеж, а за ним откроется прямая дорога на советскую столицу. На фронте появились немецкие танки, окрашенные в желтый цвет пустыни. Это были последние резервы, которые перебрасывались из Африки, их даже не успевали перекрасить. Пленные показывали, что в некоторых ротах оставалось по 40-60 человек. Приближался тот перелом, о котором мечтали все с самого начала войны, когда, наконец, враг будет остановлен, а затем начнется его изгнание.

Рокоссовский вникал во все проблемы армии, постоянно был занят работой. Когда он спал в эти самые трагические для страны дни, Бунчук даже не мог представить. Вот и сейчас, когда был уже второй час ночи, он зашел к нему в палатку, поинтересовался работой начальника охраны командного пункта армии. Вот бы об этом как-то сообщить своей любимой, но этого делать нельзя, особое задание, об этом предупредили перед командировкой. С этими мыслями Игорь незаметно для себя заснул прямо за столом, сидя на двух патронных ящиках.

Несмотря на прифронтовую жизнь, в роте охраны служба была построена строго по обычному распорядку: в шесть утра подъем, зарядка, наведение порядка, утренний осмотр, завтрак, занятия по боевой подготовке и так до отбоя. Командиры других подразделений боевого обеспечения не скрывали порой своего раздражения, глядя на мероприятия, проводимые в роте Бунчука. В полевых условиях не всегда командиры живут по военному режиму, частенько дают послабления себе и подчиненным. Каждое утро командир роты, с обнаженным по пояс телом выходил перед строем и во главе колонны бежал в плотных сумерках сторону леса несколько километров, затем были физические упражнения и обязательное обтирание первым снегом. Все самое лучшее, что он усвоил в стенах училища стремился сохранить в условиях, когда некоторые офицеры не находили возможность бриться каждый день. Разгоряченные бегом бойцы принимали эти утренние ванны всякий раз с веселыми возгласами и шутками. Командир роты добился, чтобы сделали умывальник, ночью дневальные грели воду, и к концу зарядки в рукомойниках, установленных прямо на улице, была теплая вода. На утреннем осмотре все были в чистом обмундировании, со свежими подворотничками, побритые. Никаких послаблений никому ротный не давал. Ежедневными были построения и разводы на занятия для взводов, свободных от службы. Начальство начало ставить его подразделение в пример, хотя оно было из другого ведомства.

Подходила к концу первая неделя командировки, ротный стал искать возможность помывки личного состава в бане и нашел её. Конечно, пришлось выходить на штаб тыла армии, но, во всяком случае, отказа не было. Люди были довольны и во всем старались не подвести своего командира, на заботу о них они отвечали старанием, даже инициативой. Проверяя караул, он обратил внимание на то, что пулеметчик рывший окоп, согласно приказа, вдруг сделал его круглым, а в средину его закапывал столб. На бруствере лежало колесо от телеги.

- Корнейчук, ты это чего придумал, что ты сделал с окопом? Зачем понадобился столб посредине - в недоумении спросил ротный.

- Товарищ лейтенант! Вот посмотрите, вчера политрук принес эту газету, где приводится пример, как в какой-то энской части оборудуются пулеметные окопы для стрельбы по воздушным целям, - с этими словами рядовой Корнейчук протянул ротному многотиражку армии, где действительно был описан передовой опыт стрельбы по воздушным целям.

- Ну, покажи, Корнейчук, что же у тебя будет, - сказал командир. Солдат продемонстрировал, как будет на столб закреплено колесо, и как на него он поставит своего "дегтяря". Бунчук спрыгнул в окоп.

- Ну-ка дай пулемет, теперь подержи колесо, чтобы не свалилось, пока его не прибили. Приложившись к ручному пулемету, ротный наметил для себя наземную цель, затем воздушную, повернулся в одну, затем в другую сторону, будто бы перенося огонь с одного направления на другое, и остался доволен. Он понимал, что солдат, обычный рядовой, не имеющий боевого опыта, до мелочей пытался продумать будущий бой. Самое лучшее, что он нашел в опыте других, хотел использовать.

- Толково! Только окоп еще несколько расширь, задеваешь стенки, когда поворачиваешься вокруг колеса, особенно при стрельбе по воздушным целям. Тут же, обращаясь к сержанту, начальнику караула, произнес:

- Ну как? А со вторым пулеметом, что будем делать?

- Попробуем тоже оборудовать, вот только Корнейчук закончит свой окоп, и начнем с этим опытом делать другой.

Они вдвоем двигались вдоль постов. Каждый пост имел окоп для стрельбы стоя. В некоторых окопах была вода.

- Пробовали вычерпывать, все равно прибывает, земля еще не промерзла, - начал было, как бы оправдываясь, говорить сержант.

- Попробуйте засыпать этот окоп на глубину набравшейся воды, а требуемую высоту нарастить за счет увеличения бруствера на эту же величину. Только нарастите окопы с соблюдением маскировки. Вон тот вообще виден издалека, торчит как кочка на ровном месте. Времени даю вам на это сегодня до обеда.

Прибыв в роту, вызвал командиров взводов, политрука и старшину. Два командира взвода были одного с ним 1940 года выпуска, третьим был сержант, назначенный временно на его бывшую должность. Молодые лейтенанты были холостяки. Бунчук в сравнении с ними был все-таки женатым, даже отцом. Став командиром роты, он старался держаться построже со своими бывшими совсем недавно товарищами - взводными.

Вот его сверстник по училищу Хомутов Иван, похоже, завидует, что его обошли по службе, начинает это даже порой показывать внешне. Лейтенант Сапрыкин, выпускник Орджоникидзевского училища, хороший товарищ, а сейчас, когда Бунчука назначили ротным, подпадает под влияние Хомутова. Политрук старше всех офицеров на один год, закончил Ново-Петергофское училище, сам ленинградец, всячески поддерживает командира. Сержант Синельников, бывший его помкомвзвод, оказался старше всех. Он должен был быть уволен осенью 1940 года, как отслуживший три года, но началась война с Финляндией. Старшина роты должен был быть уволен через год.

- Товарищи офицеры! За неделю нами проведено много работы по выполнению новой для нас задачи. Постарались все. Сейчас предстоит доделать некоторые огрехи, которые остались в оборудовании позиций и размещении людей в землянках. В первом секторе стоит в окопах вода. Командиру - взвода сегодня же решить эту задачу.

Пулеметчик Корнейчук внедряет передовой опыт по оборудованию позиций для стрельбы по наземным и воздушным целям. Эту работу необходимо довести до конца.

Сегодня занятия по политподготовке в третьем взводе начались с опозданием на десять минут. В чем причина, лейтенант Хомутов?

- Товарищ лейтенант! Ничего страшного, ну покурили после развода, ведь утром не успеть покурить солдату, - начал было оправдываться Хомутов.

- Что же получается, третьему взводу нужно на перекур на десять минут больше, чем другим? Почему оружие в вашем взводе не чистится вовремя? Тоже покурить нужно? Дрова перед землянкой до сих пор лежат, загораживая вход в нее. А если по тревоге сейчас люди будут выбегать с оружием, то что будет? - продолжал распекать Хомутова бывший его товарищ.

- Так нельзя! За вас эту работу делать никто не будет! - командир глянул в свой блокнот.

- Во время подготовки людей на службу в караул изучить еще раз боевой расчет, а во время несения службы провести тренировку. Товарищ политрук, что у вас будет для офицеров? Политрук Давыдов, поправив очки, начал:

- Товарищи офицеры! Военным советом 16-й армии подготовлено обращение к личному составу. В данном обращении приводятся примеры стойкости в обороне подразделений, героизма среди солдат и офицеров. Вечером в землянках необходимо довести его до наших солдат и сержантов. Инженерным отделом армии разработана памятка по маскировке, изучите её сами и используйте во время занятий с людьми. Завтра у рядового Сидоркина день рождения, 19 лет. Бунчук что-то пометил в блокноте:

- Старшина! Чем мы сможем поздравить солдата завтра утром вовремя развода.

- Как всегда, товарищ лейтенант, в заначке есть несколько пачек халвы, ну еще что-нибудь найдем. Опытный старшина Козлов, не смотря на кажущуюся медлительность в действиях, как деревенский житель имел особый мужицкий хват. Все, что где-то плохо лежало, оказывалось в его кладовке. За эту "предприимчивость", конечно, попадало и ротному, да и сам он страдал порой, но на многое закрывали глаза - все-таки хозяйственник был отменный. Еще за несколько месяцев до войны он во время парково-хозяйственного дня сумел направить солдат для наведения порядка на одной из продовольственных баз, за что с ним расплатились двумя коробками халвы. Конечно, как водится, об этом стало известно в политотделе дивизии, искали ту злополучную халву, но бесполезно. Получил нагоняй, взгрели и ротного, зато на каждый день рождения несколько пачек вручалось виновнику небольшого торжества. Вот и сейчас, направляясь на фронт, старшина не забыл из своих "закромов" кое-что взять "на всякий непредвиденный случай".

Постепенно жизнь и быт в роте налаживались. Наблюдая за работой командира роты охраны, вышестоящие начальники начали на него постепенно перекладывать и функции коменданта.

Памятное утро началось с проверки боевой готовности караула. Лейтенант Бунчук дал вводную начальнику караула по отражению нападения воздушного десанта противника. Начальник караула сержант Синельников, пензенский паренек, зычным голосом подал команду:

- Караул в ружье! Нападение воздушного десанта противника в первом секторе! - Бунчук следил за действиями караульных, как они выбегают из землянки и занимают окопы, как готовят к отражению врага пулеметные расчеты.

Вот из землянки, занимаемой вторым взводом, выдвигается резерв в указанный сектор. Команда начальника караула, а затем и действия бойцов оказались полной неожиданностью для офицеров штаба армии. Действия Бунчука, проводившего проверку, были оценены, как реальная угроза врага. Он накануне проверки подходил с планом к начальнику оперативного отдела армии для утверждения, но тот отмахнулся от него по причине загруженности более важными проблемами. Сейчас же это начинало обретать отчасти комический оттенок. Заспанные офицеры выскакивали из палаток и землянок с оружием в руках в полном недоумении от происходящего в полусумрак раннего утра. Те, кто уже был на рабочих местах, или еще не успели смениться, быстро поняли суть дела и смеялись над своими товарищами.

Во время подведения итогов с караулом и резервом роты подошел начальник штаба армии и сделал соответствующее внушение лейтенанту за то, что тот не предупредил о своей проверке штаб армии. Лейтенант промолчал, что подходил к начальнику оперативного отдела, но воспользовавшись ситуацией, попросил разрешения провести в ближайшее время ночью тренировку по боевому расчету караула, на что получил разрешение, с условием, что не будет стрельбы.

Но этого сделать ему так и не удалось. Едва он закончил подводить итоги проверки с командирами взводов у себя в палатке, как услышал гул низко летящих самолетов, а затем команду:

- Караул, в ружье! Выброска парашютного десанта во втором и третьем секторе! Выскочив из палатки, офицеры увидели два военно-транспортных самолета, летящих на высоте полукилометра чуть в стороне от командного пункта армии. Даже в ненастную погоду было хорошо видно, как из боковых люков вываливаются человеческие фигурки, через мгновенье за ними появляется светлая полоса, которая в следующее мгновение превращается в аккуратный белый купол. Дружно застучали два ручных пулемета.

- Рота, тревога! - лейтенант Бунчук вышел на линейку для построения личного состава роты и ждал, когда командиры взводов построят выбегающих солдат. Проведенная полчаса назад проверка караула и резерва роты придала уверенность в действиях, как командиру, так и подчиненным.

- Второму и третьему взводам на рубеж опушки леса к бою, вперед! - заученно, по-училищному прозвучала команда командира.

Направляя и разворачивая подразделения в предбоевой, а затем в боевой порядок, он не мог видеть, как за его действиями наблюдал командующий армией и почти все офицеры штаба. Вот уже цепь преодолела позиции часовых в указанном направлении и двигалась на расстоянии двухсот метров от места приземления немецких десантников. От командного пункта было очень хорошо видно, как один из парашютистов, по всей вероятности из числа последних, приземлялся не в тот район, куда попали остальные. Из-за редкой полоски леса, за которой садились немцы, его понесло ближе к командному пункту, за спины цепи воинов-дзержинцев, которые уже преодолевали перелесок и вот-вот должны были атаковать десантников. Лейтенант Бунчук, шедший с посыльным за своими подразделениями заметил вовремя эту ситуацию. Стрелять по парашютисту было опасно из-за того, что впереди была цепь своих подчиненных. Все могли наблюдать, как командир роты взял из рук солдата винтовку со штыком и побежал к месту вероятного приземления парашютиста. Немец был спиной к Бунчуку, и еще когда тот не коснулся ногами земли, едва заметным движением ротный нанес укол, когда же враг приземлился, последовал второй выпад. Фашист упал, так и не сделав ни одного выстрела. Не дожидаясь, пока его накроет купол парашюта, Бунчук стал догонять свою цепь.

Из-за перелеска слышалась частая винтовочная стрельба, прерываемая очередями немецких автоматов, затем прогремела целая серия взрывов ручных гранат и раскатистое:

- Ура-а-а!

Кто-то из офицеров штаба обронил:

- Здорово, как на учении! Развернулись в цепь, атаковали сходу, смяли и добили!. Как бы в подтверждение сказанного прозвучало несколько выстрелов. Тот же голос произнес:

- Вот и раненых добивают... Затем воцарилась полная тишина. С командного пункта армии не было видно, что же происходит за перелеском, но почему-то никто не сомневался, что десант уничтожен. Никто не расходился, курили неспеша, убирали пистолеты в кобуры, разряжали автоматы и ждали. Командарм распорядился:

- Вернется рота, командира ко мне на доклад, лично! - и пошел в штабной блиндаж.

Прошло около двадцати минут, как из-за деревьев показался взвод, шедший в колонну по три, за ним вели двух верзил-парашютистов со связанными руками, без снаряжения и головных уборов, один сильно хромал, у другого была перевязана голова. Заметно приотстав, показался другой взвод, растянувшийся в глубину, каждый боец нес помимо своего оружия по два-три трофейных автомата или ручной пулемет. Войдя на площадку перед штабом, командир роты построил людей, подав команду:

- Равняйсь, смирно!- четким строевым шагом пошел докладывать находившемуся здесь заместителю командующего армией.

- Товарищ генерал-майор! Личным составом роты уничтожен парашютный десант противника численностью в пятьдесят человек, захвачено в плен двое, потерь не имею! Командир роты лейтенант Бунчук! - голос заметно дрожал.

- Что, даже раненых нет? - усомнился генерал.

- Двое легко ранены, но они в строю и лечения особого не требуют, есть ушибы...

- Лейтенант, сейчас к командующему! - начал было генерал, но тут показался сам Рокоссовский.

Выслушав доклад командира роты, командарм не скрывал своего радостного настроения. По-отечески обнял лейтенанта и сказал:

- Спасибо! Показали, как можно воевать с таким серьезным противником без потерь! Ротный, скажи, а где раненые у врага?

- Товарищ командующий! В штыковом бою раненых не бывает! - бодро продолжил Бунчук. Он еще не совсем отошел от боя. Было видно, что генерал заволновался:

- Так ты в начале обстрелял противника, когда тот еще не приземлился, не дал ему как следует сесть, собраться, забросал гранатами, когда он путался в парашютах, а затем - в штыки?

- Так точно! Изъята карта у убитого обер-лейтенанта. Только на ней кроме нашего командного пункта нет больше никакой обстановки. Личных документов у парашютистов не найдено. Радиостанция была пробита пулями, забирать не стали, шифры вот, - с этими словами Бунчук расстегнул полевую сумку и вытащил карту, шифроблокнот и протянул командующему.

- Пленных и документы передайте в разведотдел, оружие сдать в трофейную команду. Постройте через полчаса роту, включая начальника караула.

Рота стояла в развернутом строю в две шеренги. Поздоровавшись с ротой, командующий объявил благодарность всему личному составу, затем вывел из строя начальника караула сержанта Синельникова и объявил:

- За отличное руководство действиями караула сержанту Синельникову присваивается очередное воинское звание старший сержант! Лейтенант Бунчук! За умелые и решительные действия по уничтожению парашютного десанта противника присваиваю воинское звание "старший лейтенант" - досрочно!

Если бы знал Игорь, сколько придется ему выслушать потом недовольных слов от кадровиков дивизии по поводу этого присвоения звания.

- Как же так? - недоумевали они: - Офицеру внутренних войск вместо начальника войск НКВД воинское звание присвоил командующий армией? Как быть? Может ли Бунчук носить третий кубик в петлицах?

Вопрос был далеко не прост. Но что делать, ведь приказ командующего армией не отменить. Да еще 16-й армией, фамилия Рокоссовского стала появляться на слуху у всех по сводкам с фронта. Но это было потом. А сейчас перед строем роты проходил командарм - 16, благодарил богатырей первой роты первого полка дивизии имени Ф.Э.Дзержинского.

-Товарищ старший лейтенант! Мне не хотелось бы с вами расставаться, но вчера еще пришло распоряжение об откомандировании вашего подразделения обратно. Вам я предлагаю перейти на службу ко мне в армию. Могу дать батальон хоть сегодня, дальше перспективы роста могут быть очень большие. От вас толк будет. Согласитесь, могу даже выйти с ходатайством перед вышестоящим командованием, и все вопросы будут решены. Как вы к этому относитесь?

К такому повороту событий Бунчук был явно не готов. С одной стороны, действительно, проступали радужные перспективы, с другой, непередаваемое чувство гордости за принадлежность к внутренним войскам. Еще бы, его, офицера внутренних войск НКВД, командующий армией приглашает к себе в подчиненные и сулит такие перспективы! Как же он бросит роту, которая действительно стала своей, как он может изменить самому себе? Мыслей было много, а времени для принятия решения нет.

- Товарищ командующий! Я хочу служить там, где служу сейчас! Спасибо за предложение, но я служу во внутренних войсках! На лице командующего была видна промелькнувшая легкая тень досады.

- Ну что же, товарищ старший лейтенант, спасибо за службу, успехов вам, другого ответа я не надеялся услышать, - и с этими словами протянул немецкий цейсовский бинокль, с которым не расставался во время всех выездов на передовую.

- Успехов вам в дальнейшей службе. Игорь по-мальчишески растрогался, от такого внимания, заблестели глаза, толи от набежавших слез радости, толи от начавшегося снега с ветром.

Потом он много раз вспоминал этот эпизод, разглядывая тот самый бинокль, прошедший с ним всю войну. Всегда перед глазами вставал тот Рокоссовский, по-отечески близкий, по-военному подтянутый, интеллигентный и требовательный.


В МОСКВЕ ПРИФРОНТОВОЙ


1


После парада на Красной площади 7 ноября бойцы-дзержинцы несли патрульную службу в осажденной Москве. Заступали, как правило, на сутки по обеспечению режима осадного положения. Периодически объявлялись воздушные тревоги, тогда город становился совершенно пустым. Лишь патрулям и бойцам МПВО предписывалось находиться на маршрутах. Воры и бандиты пользовались тем, что и так редкие люди в центре города укрывались в бомбоубежищах, наведывались в пустые квартиры, во дворах тоже было опасно. Преступники знали, что значительная часть мужского населения была призвана на фронт, в том числе и в милиции, поэтому орудовали нагло, дерзко. В ответ правительство тоже вводило чрезвычайные меры: действовал комендантский час, обязательным стало ношение документов. Диверсанты и шпионы, задержанные на месте преступления, подлежали расстрелу.

Рота Бунчука, прибыв с фронта, прошагав торжественным маршем на параде 7 ноября, несла службу в центре столицы на Пушкинской площади, на Бульварном кольце и прилегающих улочках и проулках.

Как хотелось написать любимой о незабываемых мгновениях его первого военного парада на Красной площади, восторженных и непередаваемых ощущениях, о живой энергии, что зарождалась в массе солдат и военной техники, о стремлении всех от простого солдата до Председателя Государственного Комитета Обороны любой ценой остановить врага на подступах к столице.

Состояние подъема не покидало его не первый день, но, к сожалению, времени написать письмо катастрофически не хватало. Поверит ли его нежная и прекрасная, ненаглядная, замечательная, как он называл ее в письмах, что он не участвует в боях и в тоже время не имеет возможности написать письмо хотя бы раз в неделю? Не сумел он отправить послание, пока был на фронте, так как офицеры штаба армии отговорили от этой затеи, по причине того, что письма с фронта идут очень долго, и вообще, это дурная примета часто писать.

27 октября у любимой был день рождения. Попав на службу в этот день, он все-таки улучил момент, сходил на центральный телеграф на улице Горького и дал телеграмму. Успокоил, как мог, извинился за то, что не смог написать письмо, интересовался, как там дочь. От Людмилы письма были тоже большой редкостью, он прекрасно понимал, что она одна иногда остается чуть ли не за всех на своей работе, а дома дочь, которой идет второй месяц. Его рядовые бойцы, старшие товарищи и командиры, испытавшие на себе когда-то, что такое выхаживать новорожденных, подходили и сочувственно поддерживали молодого отца, их командира, коллегу, пытались передать то состояние, которое ему не удалось испытать вдали от семьи. С этими нелегкими мыслями он шагал по заснеженным улицам.

В бесконечных каменных лабиринтах старинных домов ориентироваться было весьма не просто. Патрулировать приходилось и раньше, перед войной, с работниками милиции. Сейчас же милиционеров не хватало - всех, кто мог носить оружие, призвали на фронт.

Вот и сегодня, 10 ноября 1941 года, в день милиции, рота несла службу. Командир роты с сержантом Васильевым и рядовым Бойцовым контролировали службу своих нарядов. Опыт, приобретенный в охране командного пункта армии генерала Рокоссовского, помогал в разоблачении вражеских шпионов, дезертиров, нарушителей режима военного положения.

За несколько дней службы показатели роты были значительно выше других подразделений. Прифронтовая Москва оделась в зимние краски, белые тротуары, на деревьях, чугунных оградах - легкий иней. Ночью из-за режима светомаскировки город казался каким-то темным, холодным, неуютным, создавалось ощущение, что он вымирал: звуки, постоянно напоминавшие о суете жизни, тоже пропадали, люди на улице были большой редкостью и сразу же становились объектами различных патрулей. Снег лежал чистым и нетронутым до рассвета.

Позади Пушкинская площадь, впереди на Бульварном кольце замаячила громада памятника Тимирязеву. Многие монументы в городе не смогли демонтировать и от повреждений вражеской авиации укрыли в деревянные саркофаги, обложенные у основания мешками с песком. То и дело приходилось обходить баррикады, противотанковые ежи - город готовился к обороне. Вот огромная воронка от пятисоткилограммовой авиабомбы. В конце октября, после налета вражеской авиации, почти вся площадь была перегорожена огромной ямой, наполненной водой. Подошли к краю. Небольшой забор. Часть воронки оказалась засыпанной, все, что было выброшено наверх мощным взрывом, свалили вниз, но земли явно не хватало. Ближайшие дома вместо стекол имели фанеру.

- Интересно, как же устоял памятник? - про себя отметил Бунчук.

Впереди показались фигурки патруля, шедшего в сторону Арбата. Чтоб догнать его, пришлось прибавить шагу. Скрип снега под ногами, отражаемый зданиями, был чудовищно громким. Этот участок маршрута был не любим командиром роты. Командир полка, учитывая боевой опыт ротного в общении с армейскими генералами и офицерами, специально дал ему маршруты, прилегающие к Генеральному штабу.

Неожиданно от фасада здания отделилась темная фигура человека. По всему было видно, что встречаться с нарядом у него не было намерений. Вероятно, он дожидался, пока патруль удалится на значительное расстояние, и хотел куда-то идти, явно не предполагая, что за патрулем следом идет еще один, проверяющий его. Офицер в сопровождении двух военнослужащих с винтовками появился в самый неподходящий момент. Незнакомец засуетился, хотел вначале скрыться в парадном подъезде, затем в подворотне, но его остановил властный окрик Васильева:

- Стой! Военный патруль дивизии имени Дзержинского! Предъявите документы! - сержант и солдат отработанным движением приблизились к мужчине.

- Да дворник я, местный, служивые. Вот за лопатой иду в соседний двор, к приятелю-дворнику, свою сломал. Меня только что патруль проверял.

Он и впрямь походил на дворника - в черной телогрейке, явно не новой, затертой до блеска на груди и рукавах, черной шапке-кубанке, стоптанных сапогах, небольшого роста.

- Документы! - настаивал сержант.

- Счас! - незнакомец расстегнул телогрейку и запустил левую руку внутрь:

- Счас, будет докЩмент. - маленькие глазки недобро сверкнув на мгновение из-под кустистых бровей, сосредоточились на рядовом Бойцове, державшем винтовку в положении "на руку".

Вдруг мужчина из-за пазухи резко выбросил руку в сторону лица Васильева, мгновенно подскочил к нему и толкнул на Бойцова. Солдат едва успел убрать штык в сторону, как они вдвоем с сержантом повалились на бок. Воздух наполнился едким запахом табака. Бунчук выхватил из кобуры пистолет и устремился за незнакомцем в ближайшую подворотню. В голове мелькнуло:

- Догоню этого коротышку, не убежит от меня.

- Стой! Стрелять буду! - окрик разорвал тишину подворотни. Черная неизвестность московского двора остановила офицера.

- Куда бежать? Вытянутой руки не видно! - лихорадочно соображал он. Левая рука стала искать фонарь в кармане шинели. Тут он услышал удаляющиеся шаги в сторону невидимого двора и интуитивно, на ощупь, вышел на заснеженный пятачок между двумя зданиями.

- Ага, вот и следы! - обрадовался Бунчук и перешел на бег. Незнакомца он пока не видел, но ощущал его близость, дослал патрон в патронник. Фонарик никак не хотел покидать карман, зацепился за ткань. Неожиданно он ощутил, словно кто-то схватил его за левую ногу и подсек. Это произошло настолько неожиданно, что он не успел сгруппироваться и во весь рост полетел на землю, выкинув левую руку вперед. Падая, он увидел яркую вспышку выстрела, и настоящий гром разразился среди старых московских строений. Лицо попало в небольшую кучку снега, собранного накануне дворником. Лежа на животе, он увидел свою шапку, катившуюся темным колесом по заснеженному дворику. Залепивший лицо снег мешал целиться. Лишь потом, много раз прокручивая в памяти эту ситуацию, он осознал, что, наверное, все это и спасло ему жизнь.

Фонарик, который он потом много раз без всякого труда извлекал из кармана, падение без каких-либо видимых причин - все это оставалось загадкой, мистикой.

- Вы не ранены, товарищ старший лейтенант? - спросил подбежавший сержант, помогая подняться командиру.

- Догоняй этого бандюгу! Сам поднимусь, - морщась от боли ушибов произнес Бунчук. Послышались шаги приближающегося Бойцова. Бунчук поднялся, болело левое колено, саднила ладонь руки, остальное все было в норме. Васильев со своим подчиненным бросились преследовать мужчину в чёрном, Игорь,прихрамывая, устремился за ними.

Двор кончался тупиком, высокой слепой стеной кирпичного дома. При свете фонарей Бунчука и Васильева тень незнакомца тщетно пыталась найти выход, хоть какую-либо лазейку.

- Сдавайся, бросай пистолет!- окрики не могли остановить его. Лишь пуля из винтовки, выпущенная на метр выше головы, звучно ударившая в стену, заставила его остановиться и бросить к ногам оружие.

- Сукин кот! - отплевываясь от махорки, Васильев рявкнул:

- Лицом к стене, руки на стену, ноги шире, отойди от стены на шаг! - Бунчук постучал в ближайшее окно первого этажа:

- Старший лейтенант Бунчук, военный патруль! Нужны понятые, выйдите, пожалуйста! Открылась форточка, не зажигая света, старушечьий голос прошамкал:

- Чичас, внучка оденется и выйдет, сама я хворая.

Вторым понятым появился дворник, назвавшийся Макаром.

- Ну, что, Макар, признаешь в нем дворника? - на вопрос командира, старик, показав на листок бумаги на стене, щурясь от света фонарика ответил:

- Какой же он дворник, когда вона-ка его фотокарточка в муровской "картинке" есть. Почитай-ка, два года энтому листку будет. Игорь посветил на стену, сорвал листовку и с нескрываемым удивлением причитал:

- Разыскивается опасный рецидивист Фролов Сидор Пантелеевич, - подошел к незнакомцу, сорвал с него шапку и, взяв его за затылок, резко повернул лицом к себе.

- Точно, он! - глядя в заросшую седой щетиной, со всклоченными редкими черными волосами физиономию, произнес старший лейтенант.

Бойцов продолжал досмотр задержанного. Из-за голенища сапога на снег была извлечена финка. Из бокового кармана телогрейки - горсть патронов. Из внутреннего - пять чужих паспортов. Сняв с Фролова телогрейку, в кармане пиджака были обнаружены два кисета: один легкий с махоркой, другой, туго завязанный, был тяжеловат. Бойцов развязал кисет с помощью ножа и удивлённо произнес:

- Ого! Хороший табачок! - на широкой ладони, когда-то деревенского парня заблестели ювелирные украшения. По-вологодски окая, добавил:

- Да тут никак дрогоценности!

Понятым поочередно стали демонстрироваться кольца, броши, серьги, браслеты, цепочки.

- Гражданин начальник! Берите все себе! Отпустите с миром, - произнес жалобно задержанный.

- А ну, к стенке его! По законам военного времени, Фролов, или как тебя там, задержанный на месте преступления, оказавший вооруженное сопротивление, подлежит расстрелу! - коротко бросил ротный:

- Сержант Васильев! Расстрелять!

Задержанный метнулся в ноги командиру и стал целовать сапоги:

- Только не стреляйте, я еще больше принесу вам!

Бунчук с большим трудом освободил ноги и повторил команду. Подошедший Васильев без труда за ворот бросил безвольное тело к стене и выстрелил почти в упор, затем еще раз.

Жильцы один за другим выходили из подъездов, боязливо подходили, взволнованно перешептываясь друг с другом, шли к понятым, помогали составлять опись награбленного.

- Как эта девушка напоминает Людмилу! - подумал с тоской Бунчук, глядя на понятую, только шея очень тонкая, да и сама немножко будет худее.

- Это гривна, - мягко и робко сказала девушка, кутаясь от холода в старое осеннее пальтишко, держа в руках женское украшение:

- Перед войной я похожее видела в ювелирном на Арбате. Товарищ командир! Можно я примерю вот это колье! О таком даже мечтать во время войны грешно, - с этими словами она приложила к шее украшение. Не видя перед собой зеркала, суетливо передала предмет сержанту.

- А это, наверное... - девушка в растерянности замялась, держа в руках неизвестный драгоценный камень. Перечень, составляемый Бойцовым уже перешел за пятый десяток.

- Во бандюга, во налетчик, - сокрушенно произнес грузный мужчина в годах.

- Тут всю жизнь работал, вкалывал от зари до зари, а жене только и сумел подарить кольцо обручальное да брошку дешевую на серебряную свадьбу.

- Иван, да ты пропил с корешами куда больше! Вка-а-алывал! - съязвила сухая высокая женщина и сокрушенно махнула рукой.

- Граждане, всё закончено, расходитесь, - скомандовал Васильев.

Бойцов закончил процедуру с понятыми. Игорь почему-то был сам не свой. Чувство тревоги не покидало его:

- Васильев! Заканчивай здесь все. Пойду, посмотрю место, где упал.

- Вот и то самое место. Ровный двор, снега почти нет, кроме тонкого слоя пороши, льда тоже, следов скольжения - тоже нет. Но почему я запнулся? Каблуки на месте, на пСлу шинели наступить не мог, на полосе препятствий в ней бегал без проблем. Ничего не понятно! Странно, но почему перед падением я видел Люду? Да, да! Именно она появилась на мгновение! Очень ясно видел! Как будто рядом! - он постепенно восстанавливал все, что произошло с ним несколько мгновений назад, от этих мыслей начала болеть голова.

- Вот и то место, откуда стрелял Фролов. Старый сарай в центре двора, который жильцы наполовину разобрали на дрова - прекрасная позиция. Я ведь его не мог видеть в темноте сарая, а он меня, на белом - как на ладони. Один - два - три - десять шагов. С десяти шагов промахнуться? Это невероятно!

От этих мыслей мурашки пробежали между лопаток:

- Вот и гильза от ТТ!

Подошел сержант Васильев:

- Все нормально, товарищ старший лейтенант, закончили. Жильцы расходятся, к трупу завтра дворник вызовет участкового, - глядя на командира, мысленно бывшего где-то в другом месте, неожиданно добавил, глядя на клок торчавшей ваты из шинели:

- Что это у вас?

Бунчук с недоумением глянул на левое плечо - действительно, из-за портупеи выглядывала небольшая прядка ваты и подкладки. Васильев обошел командира и произнес:

- Да у вас шинель-то, как разрезана со стороны спины. Бунчук с недоверием расстегнул ремень, портупею, снял шинель и с изумлением обнаружил дыру сантиметров около десяти.

- Вот, гад, такую шинель испортил. Специально под рост шили на заказ! - ощупывая повреждение, произнес командир роты.

- Ладно! Бог с ней, с шинелью! Тело точно не задело?- Васильев со спины сам осмотрел и удивленно произнес:

- Нет! Вот дела! Видно пуля прошла по касательной, когда вы были в падении, порвала только шинель. А если бы не падение? Повезло! Да командир, сегодня можно записать второй день рождения! - подвел итог сержант.

Проверив патруль, до которого немного не дошли из-за этого происшествия, Бунчук с нарядом возвратился на Петровку, откуда и начинался их маршрут. Дежурный по Московскому уголовному розыску, старый, опытный, не подлежавший призыву сотрудник, выслушав поздравление по поводу дня милиции и доклад, принял по описи ювелирные украшения и вещдоки, вызвал дежурного оперативника. Ювелир, доставленный милиционерами ночью прямо из дома, оценил изъятое в полмиллиона рублей. По приметам сыщик определил, что расстрелянный, действительно, Фролов. Дежурный, глядя на разорванную шинель офицера, сокрушенно произнес:

- Да, кому война, а кому - мать родна! Попей-ка чайку со мной, командир, а то лица на тебе нет. Похоже, что смерть первый раз так близко прошла?

- Да, пожалуй, - одновременно приняв приглашение и согласившись с выводом, ответил Игорь.

- Видно, кто-то крепко за тебя молится, парень, - отхлебывая горячий чай из жестяной кружки, продолжил:

- Фролова сам брал семь лет назад. Он тогда трех милиционеров убил при задержании из нагана. При конвоировании напал на конвоира, задушил и сумел бежать. Никто от такого коротышки подобной прыти не ожидал. "Вышка" ему светила. Долго он нигде не "всплывал". На нем около десятка только убитых было. А тут видно старый стал, рука дрогнула, - заключил старый муровец.

- Нет, это я упал, сам не знаю, как-то вышло, - ответил Бунчук, постепенно приходя в себя от крепкого чая.

- Ну, тогда, считай, повезло, старик, - отхлебнув глоток, совершенно спокойно и рассудительно старый муровец продолжил:

-Ты ничего или никого не видел, перед тем, как упасть? От этого неожиданного вопроса Игорь чуть не поперхнулся кипятком, поставил кружку на стол:

- Видел, жену, падал когда... - Стало тихо, было слышно, как невесомые снежинки задевают оконное стекло, кто-то очень далеко переставил стул.

- Как тебя звать, командир? - продолжил дежурный.

- Игорь.

- Видишь ли, Игорь, мне годов довольно много, пятьдесят пять, на пенсии должен быть, да вот война, пригласили работать, сам понимаешь, где сейчас мужики. Много за свою службу повидал всякого и разного в муре. На теле шрамов хватает от всего помаленьку, да и головёнке досталось, - он потер макушку крепкого, почти лысого черепа, на котором проступали два больших белесых старых шрама с рваными краями.

- У самого сейчас сыновья на фронте. Неспроста это все с тобой случилось, неспроста. Видно, ждет тебя сильно кто-то и хочет видеть живым, - благодари его.

Не придал тогда Игорь значения этому эпизоду, служба забрала снова всего, но письмо домой жене все-таки отписал утром, как можно ласковее и даже без намеков на происшедшее, через день сам его бросил на Главпочтамте во время службы.


2


- Старший лейтенант Корнев! Просто Дима. Прибыл для дальнейшего прохождения службы! - постучавшись в дверь канцелярии представился офицер среднего роста, неряшливо одетый, с интеллигентным лицом. Бунчук был уже проинформирован, что ему на должность командира его бывшего взвода, подобрали офицера, и довольно непростого. Его отец работает в кадрах наркомата внутренних дел, все крупные назначения Берия всегда согласовывал с ним. После окончания института молодой Корнев служил в НКГБ почти рядовым сотрудником, однако там у него не сложились отношения с руководством, да еще был бурный роман с дочерью одного высокопоставленного руководителя, секретаря столичного райкома партии. Дочь партийного руководителя была замужем за почётным и почтенным академиком. Дело стало обретать такой скандальный оборот, что перед войной молодому сотруднику предложили либо уехать из Москвы, либо уволиться. Он выбрал последнее.

С началом войны отцу надоело, что сын живет у него на иждивении, болтается по кабакам, позорит его имя, и он настоял на том, что Дмитрию следует все-таки служить. Идти в органы не желал, равно как и работать где-то, и тогда отец пошел на крайнюю меру - через военкомат призвал его в элитную дивизию. Дома был скандал, мать была на стороне сына, но выбора не оставалось: либо фронт, либо дивизия имени Ф.Э. Дзержинского. С таким устным дополнением к личному делу прибыл новый взводный.

- Вы, товарищ старший лейтенант не думайте, что я негодяй и ни на что не способен, - обращаясь к ротному продолжил новый офицер:

- Хочу служить, все-таки война. Что должен делать, каковы мои обязанности?

С этого вопроса началась для него воинская служба.

-Вот дали офицера, так офицера, - про себя сокрушенно подумал Бунчук:

- Был сержант на офицерской должности, никаких вопросов не возникало, а теперь непонятно, что. Конечно, помкомвзвод дела все вытянет, но что делать с самим взводным? Однако возмущаться Бунчук не стал, а начал постоянно и упорно работать с новым офицером. Через неделю Корнев втянулся в службу, постепенно у него многое стало получаться, старался, даже внешний вид стал как у офицеров первого полка, нигде не кичился своим "высоким" папой. В душе ротный даже стал радоваться за подчиненного, думал, что он ошибся с первыми выводами о нём.

Через неделю он подошел к командиру и пригласил в ресторан гостиницы "Националь". По неписанной традиции необходимо было влиться в коллектив.

- А кого вы еще собираетесь пригласить на это мероприятие, Дмитрий Иванович? - скорее язвительно, а не из любопытства поинтересовался Игорь. Он прекрасно понимал, что из его роты в ресторан не пойдет никто, от такого предложения можно по физиономии получить.

- Я пригласил командира дивизии, начальника политотдела, командира полка. Комбат сказал, что вас необходимо тоже пригласить. Папы на этом вечере не будет. Он очень занят в последнее время, но его помощник будет.

От этих слов командиру роты стало не по себе. Нет, он не подал вида, что возмущен, что его покоробило всего. Он просто стоял боком к Корневу, когда тот произносил последние слова и тот не видел выражения его лица. Однако в душе молодого ротного все кипело. Он еще не отошел от поездки на фронт, хорошо осознавал, что в нескольких десятках километров идет война, где решается судьба всей страны, ежедневно гибнут сотни, тысячи солдат и офицеров в ледяных окопах под обстрелами и бомбежкой. В Москве во многих квартирах холодно, продукты питания ограничены карточной системой. Он помнил слова из письма жены о том, что на нужды фронта собирают последнее: кто-то отдает свои личные сбережения, а кто-то готовит посылки с теплыми вещами для бойцов Красной Армии. То, что ему сейчас сказал его подчиненный, никак не укладывалось в его представления о жизни, о войне. Вся страна терпит тяготы и лишения, а здесь, в центре столицы, в кабаке, следует отмечать назначение какого-то взводного. Неужели такое возможно? Он не слышал, как вышел Корнев. Неужели так просто можно оказаться в крайне неприятном положении? С одной стороны, он испытывает неприязнь, не желает быть в ресторане. Это просто нечестно, не по-офицерски. Ведь Корневу следует быть в роте, куда как скромнее накрыть стол, в конце-концов на той же квартире, которую он сейчас снимает, обидевшись на родителей. С другой - если будут все его командиры, то он просто обязан там находиться. Как быть? Вот уж никогда не думал, что может быть такая идиотская ситуация.

За этими нелегкими мыслями его застал майор Селезнев, начальник штаба батальона. В новом звании он ходил первую неделю.

- О чём задумался, детина! - нараспев зычным басом прямо из дверей произнес он. Бунчук поднялся, поприветствовал начальника штаба, но все еще был поглощен нелегкими мыслями.

- Командир, у тебя хоть курить-то можно? - Селезнев глазами искал пепельницу.

- Чего такой угрюмый? Не спал, что ли сегодня или из дома вести плохие? - с этими словами энша устроился на одном из табуретов и стал прикуривать сигарету, предварительно сделав кулек для пепла из листка бумаги. Ротный открыл тумбочку в углу, извлек круглую пепельницу из зеленого стекла. Его предшественник был заядлым курильщиком, сейчас же этот предмет не пользовался спросом. Начальник штаба батальона кроме своей должности был еще секретарем партийной организации батальона. У Бунчука в декабре истекал кандидатский стаж, Селезнев был одним из тех коммунистов, что давали рекомендацию Игорю. От опытного офицера не ускользнуло мрачное настроение командира роты, которое по-прежнему владело им.

- Ты случаем, не опечален предложением Корнева? - Селезнев как будто прочитал его мысли. Игорь чуть заметно, утвердительно качнул русой шевелюрой. Парторг молча курил, глядя во двор, где начинала разыгрываться снежная карусель. Через несколько мгновений в канцелярии стало темно и сумрачно.

- Вот какая непогода разыгралась. У тебя сегодня, кажется, будет патрульная служба? - полувопросом и полуответом прозвучала фраза майора. Ему тоже была неприятна тема разговора про Корнева.

- Видишь ли, Бунчук, понимаю твое возмущение и ты по-своему, конечно, прав. Однако не стоит давать столь категоричные оценки этому делу. Ведь ты пойми, не такой уж плохой это парень, не его вина, что он сын высокопоставленного начальника. Да и тебя понимаю, что никто из твоих взводных себе такого позволить не сможет, но ведь это особый случай. Трудно в такой семье, где избалованная и капризная мамаша, вырастить нормального человека. Селезнев потушил окурок и посмотрел на командира роты.

- Товарищ майор! Но ведь мы же несём службу, у меня солдаты опытные, все прослужили не меньше двух-трех лет, а тут командир взвода, без года неделю служит и в такое непростое время приглашает командование в ресторан почти на Красную площадь! Как же мне потом в глаза своим подчиненным смотреть! Что я им объяснять буду, ведь этого ни от кого не скроешь! Завтра будет знать весь полк, а через неделю дивизия.

Бунчук сел на табурет и продолжил:

- Что мне делать? Партийный секретарь улыбнулся и сказал:

- Иди в ресторан. Иди, как ни в чем не бывало. Смотри, слушай, учись! Разговаривай поменьше, слушай побольше. Ты, как, сам хоть, выпиваешь? Нет, ну немного нужно будет. Без этого командиру трудно. Не засиживайся в ресторане. Еще тебе советую, пройдет неделя-другая, постарайся тактично намекнуть ему, что на свой коллектив плевать нельзя, с ним ему служить, а не с генералами и комиссарами НКВД.

Бунчук этот разговор вспомнил 10 января 1942 года, когда вместе с политруком Давыдовым шел на Большую Бронную домой к старшему лейтенанту Корневу, к его родителям с невыносимо тяжелой ношей известить о гибели их сына. Вот нужный подъезд. Подъем по лестнице на второй этаж, дверь с медной табличкой. На звонок дверь открыла мама Дмитрия Корнева.

- Как он был похож на нее! - мелькнуло сразу в голове. Это была далеко не старая элегантная женщина в домашнем шелковом халате и с расческой в руке, по всему было видно, что она куда-то собирается.

- Здравствуйте! Вы мама старшего лейтенанта Дмитрия Корнева? -задал с порога вопрос Бунчук.

- Да, а что случилось, опять Дима что-то натворил? Вы, вероятно, его командир роты Игорь. Он мне о вас много рассказывал, он просто вас считает примером во всем, как мальчишка копирует, - женщина беззаботно щебетала, продолжая причесывать себя.

- Что же вы стоите в дверях, проходите в прихожую, раздевайтесь. Сейчас поставлю чай. Вы же с улицы, там сейчас холодно?

Игорь чувствовал, что у него просто нет сил сказать страшную весть. Всё, как они планировали эту встречу, разом разрушилось, забылись слова, заготовленные фразы. Он снял шапку, политрук сделал то же. Тут Анна Ефимовна наконец вгляделась в их лица:

- Что с ним? - она мгновенно поняла всё. Чрезвычайно тяжело было смотреть на маму сослуживца, стареющую прямо на глазах.

- Нет! Не говорите мне ничего! Он где сейчас? - она опустилась на краешек трюмо, совершенно обессилев за несколько секунд.

- У меня ведь было предчувствие чего-то нехорошего. Он погиб?- она побледнела, глядя куда-то в угол.

Николай Давыдов быстрее отошел от неприятного состояния:

- Анна Ефимовна! Ваш сын достойно выполнил свой воинский долг и погиб, прикрывая выход из боя своих товарищей. Политрук все меньше волновался, взял окончательно себя в руки и продолжил:

- Два взвода нашей роты были неделю на фронте на территории Калужской области на прошлой неделе, обеспечивали выход немцам в тыл группы разведчиков Отдельной мотострелковой бригады особого назначения НКВД.

Дима сам напросился на это дело, как хороший лыжник. Он неделю занимался с солдатами, готовил инвентарь, подгонял все снаряжение, даже проводил занятие по тактике в лесу по отработке некоторых тем на лыжах. Чтобы все подготовить как надо, он съездил на базу "Динамо", привез лыжную смолу, мази, целый день на костре смолил лыжи своего взвода, а затем роты.

Нашей роте, как имевшей боевой опыт, поручили очень ответственную задачу. Перед Новым годом одна из групп, переходившая линию фронта в тех же краях, попала в засаду в двадцати километрах в тылу немцев. Мы были назначены для прикрытия очередной группы наших разведчиков и диверсантов. Командир возглавил группу прикрытия, - Николай замолчал, голос его дрогнул, он с трудом проглотил комок горечи.

Бунчук до мельчайших подробностей помнил этот эпизод. По расчетам офицеров штаба задача по прикрытию нашего отряда должна была занять от силы три-четыре дня. Между частями немецких войск, оборонявшихся в этих местах, были десятки километров никем не прикрываемых лесных массивов. По одному из таких массивов и должны были пройти километров 25-30 в тыл к врагу, а затем еще километров 15-20 по перелескам. Главная задача роты была в том, чтобы в случае столкновения с немецкими подразделениями в глубине обороны 9-й армии, завязать с ними бой и позволить спецназовцам благополучно оторваться и скрыться. Общаясь с бойцами и командирами-омсбоновцами, он понял, что в случае обнаружения врагом, они, по сути, настоящие смертники. Вероятность возвращения почти нереальная. Рассчитывать на чью-то помощь нельзя, только на самих себя. Немцы, обеспокоенные постоянными диверсиями наших спецназовцев в своем армейском тылу, стали патрулировать вдоль проселочных дорог, устраивать засады на лесных опушках.

На фронт прибыли поздно вечером 5 января в расположение одной из стрелковых дивизий Западного фронта. Разведчики 10-й армии быстро сориентировали их об обстановке за последние дни, помогли в прокладке азимута и на второй день, ближе к вечеру вывели до позиций своего боевого охранения.

Дальше все шло очень удачно: быстро углубились в ничейный лес, и большую половину дня и всю ночь двигались по просекам. В белых маскировочных халатах на лыжах они, как призраки, беззвучно скользили по лесам и кустарникам. Все крупные участи открытой местности старались обходить. Погода была холодная, около двадцати градусов. Снег ночью, казалось, предательски шумел под лыжами, сопровождая каждый шаг на морозном воздухе неприятным хрустом. Безветренный воздух был совершенно прозрачным, только над колоннами лыжников стоял легкий пар. Высокие деревья изредка бросали комья снега на спины.

Для Игоря, выросшего в степи, учившегося в Саратове, такие крупные леса были полной неизвестностью, и он где-то в глубине души побаивался. Особенно он переживал за обратный путь. Как ориентироваться в лесу ночью? Как не заблудиться? Ведь ориентиров практически нет, компас помогает лишь отчасти. Идти вперед было спокойно из-за того, что рядом находились омсбоновцы под руководством опытного старого чекиста, участника гражданской войны, хорошего лыжника. Потом он стал известным командиром партизанского отряда, Героем Советского Союза. Командира роты тяготило то, что он не был лучшим лыжником в своем подразделении. Он мог довольно неплохо ходить на лыжах, которые освоил в военном училище, он не отставал в переходах, но до мастерства некоторых солдат, выросших в лесных краях, было далеко.

Многое они переняли от бойцов особого подразделения. Перед тем, как действовать зимой в тылу врага, те изучили опыт зимней финской кампании 1940 года. Оружие и лыжные палки у всех были обмотаны белыми тряпками, рукавицы обшивали белой тканью, в ватники, выданные взамен шинелей, были вшиты внутренние карманы для разогрева хлеба. Сухари есть без воды трудно, а хлеб на морозе замерзал, опыт подсказывал, что хлеб, нарезанный кусочками лучше нести в мешке, а перед употреблением ломтиками, завернутыми в бумагу, держать пару часов во внутреннем кармане. Вода во флягах тоже замерзала, добавляли спирт. Вместо консервов получали часть пайка салом, сахаром, галетами и шоколадом. Боеприпасы занимали большую часть ноши каждого бойца и командира. Также несли запасные лыжи на случай их поломки. Все это было перенято от их товарищей, которые не могли назвать свои реальные имена и фамилии и сейчас шли в тыл врага выполнять возложенное на них секретное задание. Радиостанцией пользоваться было категорически запрещено до выхода в глубокий тыл, а у Бунчука ее вообще не было. Костры для обогрева разводить тоже было нельзя.

Отбор лучших лыжников в роте позволил бойцам выдерживать такой же темп, что и спецназовцы. Спецназовцы были подобраны из числа спортсменов-динамовцев, с физической подготовкой на уровне мастеров спорта, чемпионов страны, в их числе были студенты-физкультурники. Шли углом назад тремя колоннами на удалении зрительной и огневой связи. Омсбоновцы двигались средней колонной, чуть отставая от солдат - дзержинцев, шедших по бокам. В случае встречи с врагом два взвода солдат сковывали своими действиями противника, а омсбоновцы обходили его и уходили дальше самостоятельно в сторону Сухиничей.

Снег был глубокий и рыхлый. Направляющих меняли через каждые полкилометра, что позволяло экономить силы и выдерживать приличную скорость. После войны Бунчук не раз встречался с этими людьми, ставшими настоящей легендой, достигшими уже больших высот на мирном поприще, и всегда они с большой теплотой и радостью вспоминали ту суровую зиму сорок второго, рейды по тылам врага.

К вечеру второго дня рота свою задачу выполнила, вышли без проблем на контрольную точку, ни одного солдата противника не встретилось на пути, дальше подразделению дзержинцев следовало возвращаться назад. Тепло простились с командиром отряда, пожелали друг другу успехов, по-братски обнялись.

- Ну что, будем!.. Смотри, не промочи ноги! - последними были слова командира спецназовцев.

Конечно, идти назад по старой лыжне было бы куда проще, но командир роты решил не рисковать. Армейские разведчики еще за линией фронта напутствовали, что по старой дороге с задания не ходят. Необходимо было выйти на новое направление для возвращения, а для этого преодолеть поле шириной километра полтора. До наступления темноты следовало пройти несколько километров до места ночлега в урочище с трудно выговариваемым названием. Взвод Корнева ушел в сторону опушки леса, за ним уже успела укрыться и большая часть второго, как на дороге, идущей по бескрайнему заснеженному полю вдруг появился грузовик и бронетранспортер немцев.

Дороги, естественно, на карте не было. Ее накатали немцы. Этот путь видно пересекал широкое поле вдоль, а роте Бунчука нужно было его пересечь. Их разделяло более километра пологого снежного склона и небольшой овражек, перед которым остановилась колонна противника. Бунчук приложил бинокль к глазам:

- Нет, все уйти в лес не успеют. До спасительных зарослей и могучих деревьев метров триста по снежной целине. Корнейчук! - подозвал он пулеметчика:

- Займи-ка вон ту позицию на "пупке", да задержи немчуру! Остальные, бегом к лесу - сам, опустившись на колено, стал наблюдать за врагом.

Немцы заметили вереницу лыжников на снежном поле. Колонна, едва выйдя из леса, встала. Из грузовика стали сыпаться солдаты, занимать позиции, увязая по пояс в снегу.

- Ба, да у вас лыж нет, - про себя отметил командир.

-Да и винтовок тоже, одни автоматы, как и у нас. Все бойцы, вооруженные винтовками, с Корневым и сейчас далеко,- разглядывая в бинокль приготовления противника, рассуждал командир.

- Не достать вам нас! Вот чего стоит опасаться - пулемет! Корнейчук! Видишь пулеметчика? Успокой его, пока он не занял позицию и не начал нас щипать.

Фашисты дали несколько очередей из автоматов по группе лыжников, удаляющихся в лес, но видя бесперспективность этого, залегли в снегу и наблюдали за приготовлением пулеметного расчета.

Бунчук тоже с волнением наблюдал, как изготавливается Корнейчук. Выбрав позицию, он дал длинную очередь в сторону врага. Командир, только глянув на своего пулеметчика, понял, что лежа в глубоком снегу бесполезно стрелять. Пулемет, установленный поперек на лыжные палки, все равно уходил до половины сошников в рыхлый снег, а при стрельбе, заметно погружался в него чуть ли не весь. Найти нормальную позицию в сугробах невозможно. Едва стоит ноге выскочить из крепления, как проваливаешься в снег чуть ли не по пах. Глянув в цейсовскую оптику на немецкого пулеметчика, он с ужасом увидел, как тот уже установил на дорогу треножный станок и готовился на него водрузить тело пулемета.

- Что делать? Из автоматов по немцам стрелять глупо, расстояние очень большое, а через мгновение фашист начнет их гонять по сугробам!

Решение пришло совершенно неожиданно. Он на лыжах быстро, как мог, подскочил к пулеметчику:

- Корнейчук! Пулемет мне! Сам ложись на спину головой в сторону этих гадов, ноги согни в коленях и разведи их на ширину сошников, подложи рукавицы! Пулеметчик быстро понял замысел командира, вскочил на лыжи, передал "дегтяря" ротному, сам же лег на спину. Бойцы же тем временем что есть сил, взбивая снежные валы, неслись к спасительному лесу.

Бунчук взял пулемет, изготовился как для стрельбы с колена с лыж, но пулемет сошниками поставил на торчащие вверх колени пулеметчика. Стойка оказалась надежной. Немец тем временем не спеша установил пулемет на станок и принимал от второго номера ленту. Вероятно, это был опытный солдат, его движения были уверенные, спокойные, он четко понимал, что эти русские лыжники ничем его не достанут. До спасительного леса по рыхлому северному склону добежать не успеют. Он будет готов быстрее и сейчас станет их "загонять" в этот проклятый белый русский снег.

Игорь успокоился, хотя удары сердца, казалось, отдавались в каждой клетке, плавно утопил предохранитель в основание спусковой скобы и нажал на крючок. Длинная очередь прошла над головой врага. Глубоко вздохнул и на полувдохе прицелился чуть пониже. Еще очередь. Выстрелов не слышал, но нисколько не сомневался, что попал. Он физически ощутил, что смертоносный металл пошел в цель. Темная фигурка врага высоко вскинула руки и упала лицом в снег, пулемет завалился на бок. Второй номер расчета мгновенно прыгнул с дороги в белую пелену. Еще одна очередь по грузовику. Патроны в диске кончились. Казалось, опасность миновала, нужно было срочно уходить.

- Ну всё! Теперь ходу! - и они с Корнейчуком устремились по протоптанной лыжне к темнеющему с каждой секундой лесу. Когда до спасения оставалось совсем немного, метров сто, последний боец из ушедших ранее солдат уже мелькал среди кустарников, над головами засвистели пули. Неровный веер пристрелочного росчерка пулемётной очереди длинными полосами обозначился чуть поодаль от лыжни. В горячке Бунчук напрочь забыл про бронетранспортер врага. Пока они были напротив грузовика, тот мешал вести огонь из пулемёта бронемашины. Водитель бронетранспортера побоялся съезжать с дороги в огромный сугроб. Сейчас, когда "дзержинцы" отошли в сторону леса, и угол цели изменился, пулемётчик бронетранспортера пришёл в себя и взял их на мушку. Не осознав ещё до конца трагизм своего положения, солдат и ротный услышали длинную очередь ручного пулёмета первого взвода со стороны леса. Корнев не просто ушел в лес, он наблюдал с опушки за действиями на заснеженной равнине.

Между пулемётчиками началась дуэль. Расстояние было почти предельное. Нашего пулемётчика спасало то, что немец его не видел и стрелял наугад, немца же спасало то, что он бил все-таки с брони, от него было видно только одну голову. Воспользовавшись этим, все бойцы сумели благополучно укрыться. "Дегтярев пехотный" замолчал. Немец же выпустил по лесу "на авось", длинную очередь и тоже замолк.

Бунчук последним зашел в лес. Сердце, казалось, выскочит из груди, ватник и брюки под масхалатом были мокрыми от пота, нестерпимо хотелось пить. На ходу он ладонью зачерпнул снег, который нисколько не утолил жажды. Через минуту-другую они с Корнейчуком догнали хвост роты. Пытаясь отдышаться на ходу, командир заметил пятнышки крови на снегу, на это обратил внимание и Корнейчук.

- Кого-то ранили, а может, обошлось? - неприятные мысли не покидали головы командира.

- Товарищ старший лейтенант! У нас потери, зацепило командира взвода старшего лейтенанта Корнева, серьезно!- докладывал его помкомвзод. Под высокой сосной на плащ-палатке лежал Корнев, лицо было бледным от потери крови, с налипшими еловыми хвоинками. При приближении Бунчука он открыл глаза, взглядом попросил подойти поближе. Игорь подошел вплотную и наклонился. Ранение в спину было сквозным, воздух выходил из груди кровавыми пузырьками. Санинструктор роты ножом разрезал окровавленный масхалат и стал накладывать повязку прямо на телогрейку, чтобы раненый мог хотя бы дышать.

Бунчук был просто потрясен, как и многие его бойцы и командиры. Корнев был смертельно ранен шальной пулей той самой последней пулемётной очереди, выпущенной с немецкого бронетранспортера по лесу вслепую. Корнев управлял действиями своего ручного пулемётчика, наблюдая из глубины лесной опушки в бинокль за всем, что происходило на поле в последние минуты. Он видел, как ротный пулемётной очередью срезал немецкого пулемётчика раньше, чем это собирался сделать его "дегтярь". Как бронетранспортер пытался было объехать мешающий грузовик, как готовился пулемётчик на броне для ведения огня по остаткам роты на снежном поле. Команду "огонь" он дал, когда уже понял, что самим ротному и пулёметчику не удастся благополучно уйти с белой целины. Перестрелка между двумя пулемётчиками была непродолжительной: немец не видел цели в глубине кустарника и редколесья, ручной пулемётчик Корнева, рядовой Звягин, не мог, как следует изготовиться, утопая в снегу, только что и сумел, так это прижать ствол к тонкой березе и расстрелять один магазин несколькими длинными очередями.

Корнев, видя, что Бунчук и Корнейчук вошли в лес, дал команду Звягину отходить назад, вглубь леса. Пули врага защелкали по деревьям, когда он отошел чуть ли не сто метров от опушки и оказался среди толстых деревьев. Одна из пуль, пробив зеленый с наростами мощный ствол осины, отколов щепу метра полтора, попала ему в спину на уровне лопаток. Звягин, догонявший командира, шедший за ним метрах в десяти, не мог поверить, что командира смертельно ранила пуля, пролетевшая в нескольких сантиметрах от него и как кувалдой ударившая в мерзлое дерево. Он плакал, не скрывая своих слез. Неожиданно Корнев поднял правую руку, силясь что-то сказать, и тут же безжизненно закрыл глаза. Его тело как-то сразу все обмякло. Санинструктор поднялся, стянул с шапки белый капюшон, головной убор. Молча, потупив взоры, окружающие склонили обнаженные головы.

Игорь вспомнил просьбу Дмитрия позавчера в разведывательном отделении армии, когда все сдавали личные документы перед походом в немецкий тыл, что если что-то с ним случиться, пусть он извинится перед матерью, Дианой, его возлюбленной и передаст конверты, которые он оставил в полевой сумке. Бунчук пожурил тогда взводного за такое настроение перед боевой задачей, что так делать нельзя - дурная примета.

Сложное состояние охватывало молодого командира. Сейчас он чувствовал себя виноватым, за то, что ошибался в человеке, его качествах. Он прекрасно понимал, что своей жизнью он во многом обязан погибшему боевому товарищу. Он не знал, как поступить с его телом. Условия диктовали предать его земле здесь, на месте. Погибший был бы обузой для пятидесяти семи живых человек, которые должны были вернуться назад через все возможные трудности и пакости, чинимые врагом. Память же по погибшему, долг перед ним диктовали вынести тело и похоронить его дома, в Москве. Ведь если не брать во внимание такую малость - войну, то сорок километров с печальным грузом преодолеть можно.

Так он в тяжелых раздумьях стоял, с непокрытой головой, пока к нему не подошел политрук:

- Командир, надень шапку, простынешь. Бойцы первого взвода сказали, что понесут тело своего взводного до линии фронта, пешком хоть до Москвы. Второй взвод сказал то же. Эти простые слова политрука тронули за живое, вернули его к действительности. Сразу было собрано совещание: Бунчук решил изменить маршрут возвращения. Он прекрасно понимал, что немцы обнаружили его подразделение и предпримут все возможные меры по встрече на выходе из лесного массива. А лесной массив был невелик, в глубину девять километров по карте, в обрамлении двух полевых дорог и болота, непроходимого даже зимой, о направлении движения, конечно, противник догадался. Он решил пойти на дерзкий шаг - направиться туда, где его вряд ли будут ждать: идти ночью по совершенно открытой местности, вдали от деревень, дорог, леса параллельно принятому ранее направлению, только южнее на пять километров. Он много раз ставил себя на место врага, имеющего технику, артиллерию, минометы, способного сосредоточить в кратчайшее время всё это для уничтожения его двух взводов. По противнику выходило, что часа через два тот участок леса, на опушке которого он сейчас находился, будет блокирован либо солдатами, либо огнем артиллерии или минометов. Враг просто наставит наблюдательных постов с радиостанциями и ракетницами, всю ночь будет следить за выходами из леса, при необходимости вызовет огонь артиллерии. Бунчук же этот лес будет преодолевать по бездорожью и глубокому снегу с телом погибшего не меньше четырех часов, при условии, если сейчас тронуться в путь. Но ведь люди устали, они не спали сутки, преодолели около сорока пяти километров по сугробам. Немцы привыкли, что мы всегда ходим по лесу или его опушкам, прячемся, а в чистом поле ночью никто ждать не будет. Кроме того, никаких постов в поле враг ставить не станет зимой, замерзнут напрочь любые люди, тем более немцы. Его веские доводы поддержали все.

Через два часа, с наступлением густых сумерек рота двумя колоннами вышла из леса на открытый участок. Два направляющих лыжника шли, неся на плечах палку поперек по ширине танковой колеи, прокладывая лыжню, затем шли основные силы, меняя направляющих и тех, кто нес носилки с телом погибшего. Нести носилки, сделанные из жердей и плащ-палатки вчетвером предложил боец Шорин из Костромской области, он же предложил последним на каждом следе тащить небольшую елочку, для заметания следов. След, оставленный двумя взводами, через несколько часов напоминал занесенную снегом старую танковую колею.

Через час начался снег, заметно потеплело. Лыжи скользить стали заметно хуже. Идти было тяжело, но никто не роптал, все понимали, что за ночь следует преодолеть максимальное расстояние. Расчет ротного идти по открытой местности оказался верным, когда отходили от леса, на расстоянии двух километров были видны осветительные ракеты в направлении прежнего маршрута. Их там определенно ждали. Передвигаться по полю было быстрее из-за того, что снега было меньше. Сдуваемый ветрами в лощинки, долины маленьких речушек он только там становился реальным препятствием. Бунчук приспособился ориентироваться по складкам местности, откладывая их на карте. Точности тут не было, но направление выдерживалось.

До рассвета, как и предполагалось, они преодолели открытый участок и вошли в лесной массив, который доходил до линии фронта. Бойцы валились с ног от нечеловеческой усталости, надо было дать отдых. Углубившись на два-три километра в глубь леса, ротный заставил поставить на своих следах на входе в лес мины-растяжки из лимонок, выставил охранение и сделал привал на три часа.

Егор Шорин подошел к ротному и предложил развести огонь из сухих веток, пообещав, что никакого дыма не будет. Подумав, Бунчук согласился, силы и его, казалось железный организм, стали уже покидать. Сделали два небольших костра, по одному на взвод, в котелках натопили снег, заварили чай. Сон просто валил с ног, некоторые бойцы, разомлев у тепла на толстом слое лапника, просто падали на раскаленные угли. Рядовой Шорин забросал еловыми ветками третий небольшой костер, когда тот еще не прогорел до конца.

- Товарищ старший лейтенант! Ложитесь спать, на два часа тепла хватит,- держа наготове плащ-палатку для укрытия в качестве одеяла. Укладываясь спать, почему-то на ум шли слова из известной песни: "мне в холодной землянке тепло от твоей негасимой любви". Вспомнил жену, дочь:

- Эх, была бы землянка. Какая это роскошь на войне...

В расположение своих войск вышли глубокой ночью. Повезло. Попали в стык между двумя немецкими частями. На серию сигнальных ракет, пущенных в качестве пароля, с наших позиций ответили правильно. Как потом выяснилось, крюк все-таки дали приличный. Вместо позиций 10-й армии вышли на боевое охранение частей 33-й. Вместо северного фланга одной армии, оказались на южном фланге другой. Хорошо, хоть армейские разведчики предупредили соседей на всякий случай. Командир стрелкового батальона, невысокий молодой старлей, встречал измученных длинным переходом бойцов лично, стоя в окопе. Узнав, что целые сутки бойцы несли своего погибшего командира взвода по снегам на лыжах, снял шапку и коротко изрек:

- Молодцы, мужики! Мне бы в батальон с десяток таких солдат - гнал бы немцев до Берлина по этой целине!

- Анна Ефимовна! Вот его полевая сумка, письмо, за дверями стоят лыжи, мы их тоже принесли. Тело в полку. Как с мужем решите, там и будет похоронен ваш сын, - с этими словами Бунчук склонил голову.

Выполняя последний наказ погибшего, он повстречался с Дианой, предварительно позвонив по телефону, данному Дмитрием, известив её о гибели. Назвал кладбище, где тот был похоронен.

О Диане командир кое-что знал от Дмитрия. Рассказ оказался во многом пророческим. Дмитрий замыкал колонну своего взвода, как лыжник, умеющий оказать помощь в случае поломки крепления или лыжи.

Бунчук остановился для того, чтобы сбить лёд, налипший под пятку валенка острой сосулькой. Пропуская впёред себя остальных, они невольно стали замыкающими в колонне на некоторое время. Корнев на лыжах двигался очень легко, автомат был за спиной:

- Товарищ старший лейтенант! - начал было он:

- Правильно, что вы взяли меня с собой. Разве можно себе представить такую прогулку по лесу на лыжах? Даже подумать не мог, что такое возможно во время войны. В школе, в институте, потом на службе в органах госбезопасности очень любил побегать на лыжах. В выходные дни зимой часто гулял. На лыжной прогулке в парке в Сокольниках познакомился с Дианой. Она вместе с мужем была там. Поначалу я принял ее за дочь или просто служанку, помогающую престарелому интеллигентному человеку. У него постоянно ломалось крепление, от этого он раздражался и сильно нервничал. Наблюдая за этим, я не выдержал и вмешался. Поломка была устранена. Поблагодарив меня, он постарался идти быстрее и мы остались вдвоем с молодой женщиной.

Переход в морозную ночь был на редкость стремительным. Направление движения выдерживалось благодаря тому, что был подобран хороший проводник из числа местных жителей, который должен был вывести омсбоновцев в район их боевого предназначения. Следуя в конце колонны, командир роты непреднамеренно узнал подробности жизни своего подчиненного.

Диана оказалась интересной, образованной и очень живой женщиной. Выйти замуж и жить с таким уважаемым, но старым человеком она стала по настоянию своих родителей, видевших в нём, прежде всего, академика, заслуженного ученого, обеспеченного, имевшего вес в обществе. Что касалось своей молодой супруги, то у него времени было мало - он постоянно был на работе, в командировках. Вместе они были только в отпуске и иногда в выходные. Диана, привыкшая в студенческие годы к шумным вечеринкам, обществу, быть постоянно в центре внимания в кругу поклонников и подруг, через несколько лет постепенно превратилась в обычную домохозяйку. Детей у них не было. Квартира находилась на Покровке в старинном особняке прошлого века. Огромные комнаты, высокие потолки, мебель почти музейная, дорогие вещи, полный достаток - все, со временем стало ее раздражать. Она много читала, гуляла на свежем воздухе, иногда ездила на машине мужа по магазинам, ходила в кино, часами могла просиживать в парикмахерской или ателье. Знакомство с молодым симпатичным человеком постепенно переросшее в роман, стало для нее своего рода отдушиной от всех домашних дел и скуки. Они вместе ходили в театры и кино, плавательный бассейн "Москва", зимой катались на коньках и лыжах и тайно встречались на квартирах многочисленных ее подруг. Это длилось почти три года. Муж на увлечение Дианы смотрел сквозь пальцы, если вообще это замечал.

Скандал разразился громом среди ясного неба: на концерте Леонида Утесова их места оказались рядом с коллегой академика, с которым тот был не в ладах. Особенность ситуации заключалась в том, что Диана не знала своего соседа по креслу и молодая парочка вела себя не очень-то сдержанно, постоянно оказывая друг другу знаки внимания и не скрывая своих чувств. На другой же день в академии наук на собрании, где обсуждался проект мужа Дианы, с трибуны выступил завистник, и всей научной общественности стали известны пикантные особенности семейной жизни своего коллеги.

Дмитрий, как любящий мужчина предложил ей уйти от мужа и жить вместе, однако в это дело вмешались родители Дианы, которые поставили в известность его начальство. Потом был крайне неприятный разговор дома. Отец, не очень стесняясь в выражениях, обвинил его в том, что он ставит крест на своей карьере в органах, что поступает легкомысленно, готов был чуть ли не выгнать его из квартиры. Мама, выслушав сына, что он собирается жениться на этой женщине, тоже крайне неодобрительно отозвалась о его выборе. Пыталась внушить, что он для Дианы просто развлечение от скучной однообразной жизни, обычный атрибут ветреной женщины, ее простое увлечение. Дмитрий стремился убедить в уходе от мужа Диану, но та не захотела окончательно рассориться со своими родителями. Потом было увольнение со службы в мае 1941. В компании своих бывших сослуживцев, однокурсников по институту он пытался заглушить свою страсть к любимой женщине, часто не ночевал дома. Он видел, что Диана стала относиться к нему по-другому, стало сквозить чем-то прохладным при встречах с ней, хотя Дмитрий стремился видеть её постоянно и любил её по сей день.

- Видите ли, Игорь Владимирович, все-таки благодарен тому, что попал на службу в хороший воинский коллектив, что здесь всё ясно, нет фальши и лукавства. Здесь, я как бы заново родился, стал смотреть на мир другими глазами, - утопая в клубах пара, с нескрываемым восторгом подытожил он.

Бунчук встретился с Дианой на Пушкинской площади, когда рота снова заступила на службу. Она предложила сама встретиться "на пампушке на Тверской". Тогда он не понял значения этих слов, попросил уточнить. Она по телефону вежливо объяснила, что так москвичи называют место встречи у памятника Пушкину на Тверской, а сейчас улица Горького.

На встречу пришла женщина в дорогом пальто с бобровым воротником и в высокой модной меховой шапке. Она явно прятала заплаканные глаза, едва заметно ответила на приветствие и чуть ли не вырвала из руки Игоря протянутый ей пакет и спрятала его в муфту. Игорь догадывался, что это были неотправленные ей письма, и о них она, вероятно, знала. Он почувствовал, что женщине неприятно разговаривать с ним. Её не очень-то интересовали обстоятельства гибели, некогда так близкого человека. Диана достала сигарету и попыталась прикурить. Спички постоянно гасли от ветра одна за другой. Игорь взял из её рук коробок, укрывая ладонями крошечный огонек, помог прикурить.

Она повернулась в пол-оборота к офицеру. Было заметно, как дрожала сигарета, зажатая между двумя пальцами. Выпустив струю дыма, вздохнула:

- Это он из-за меня пошёл на фронт. Хороший был мальчик...- с этими словами не попрощавшись, она бросила недокуренную сигарету и села в подъехавшую по её знаку легковую машину. Игорю хотелось крикнуть в след, что есть сил:

-Нет, не из-за вас пошёл он на фронт и не из-за вас погиб!...Вы его совершенно не знали, это совсем другой человек! Это был мировой парень! Вы недостойны его!

Ещё несколько крепких словец почему-то у него появились в голове, которые никогда не произносил вслух в адрес женщин раньше и позднее.


3


Игорь заступил дежурным по полку в день рождения своей жены. Особой радости в этот день он не испытывал. Последний раз они общались по телефону в июне 1942 года, потом пришла поздравительная открытка к 1 Мая, датированная апрелем. В конце июля на его родине хозяйничали фашисты. Сумела ли Людмила уйти с дочкой в эвакуацию, где они сейчас, живы ли? Тревожные мысли ни на миг не покидали его. Он всячески, успокаивал себя. Конечно, таких, как он в роте было несколько десятков, у кого родные и близкие оказались в оккупации, у кого-то были эвакуированы, но не знали, кто и где находится.

Война чудовищным катком продолжала катиться на восток и сейчас застряла на Кавказе и под Сталинградом.

Вечером во время развода суточного наряда пошел снег, ближе к ночи прояснилось. Приняв доклады дежурных после отбоя, он пошел по подразделениям на контроль распорядка. В свою роту заходить не стал, сразу пошел во вторую. По всей вероятности, там не ждали дежурного по полку. Солдаты, как известно, быстро усваивают всевозможные графики проверок и приноравливаются к ним. Дневального по роте на посту не оказалось. Из кладовой роты доносились приглушенно слова известной песни:

Полюшко, поле.

Полюшко, широко поле...

Приятный голос очень красиво и задушевно выводил берущие за душу строки. Дневальный стоял в дверях кладовой и не замечал, как Бунчук подошел к нему вплотную. Между стеллажами в кладовой стоял солдат без ремня и пел. Только сейчас офицер обратил внимание, на то, что аккомпанировал ему сержант с повязкой дежурного по роте. Сидя на табурете, держа между ног ведро перевернутое верх дном, он выбивал пальцами рук немыслимую, казалось бы, для такого инструмента мелодию. Бунчук сам на время был заворожен исполнением песни. Проникновенные и теплые звуки овладели им. Наконец дневальный заметил стоящего рядом с ним дежурного по полку, стал набирать воздуха в грудь, чтобы привычно крикнуть:

- Дежурный по роте, на выход! Однако, видя полную нелепость ситуации, так и не успел ничего сделать. Бунчук многозначительно приложил палец к губам, и тот постепенно выдохнул. Дежурный по роте неожиданно поднял голову, выпустил ведро, которое, мелодично позванивая, покатилось в сторону, вскочил, поправил шапку, ремень, вскинул руку к виску:

- Товарищ старший лейтенант! - и осекся, не зная, что докладывать, опустил ее.

- Мы репетировали - , как в фильме "Веселые ребята", продолжил офицер. Сержант Костенко, дежурный по роте смутился:

- Извините, товарищ старший лейтенант, виноват. Просто края мои под немцем, а сегодня у дочери день рождения, не знаю, где семья, живы ли. В июне родные края на Донбассе фашисты захватили. Никаких вестей. Вот и попросил рядового Филиппова спеть в день рождения дочки.

Бунчук сам теперь не знал, как себя вести: ведь у него у жены сегодня тоже день рождения и ситуация ничуть не проще, чем у Костенко, а может и хуже. Вдруг не эвакуировалась, донесут ведь фашистам, что муж офицер, командир. В голову лезли самые неприятные мысли, хотя он старался их гнать. Бунчук обратился ко второму дневальному, стоявшему у двери:

- Принеси-ка мне табуретку, а ты Филиппов, спой-ка ещё раз эту песню, ведь у меня семья тоже в оккупации, а у жены сегодня день рождения. Костенко подобрал с пола ведро:

- Товарищ старший лейтенант! Давайте в этом случае споем мы другую, довоенную, - и, не дожидаясь согласия, знаком указал что-то солдату, и полились нежные звуки популярной ещё совсем недавно песни:

В парке "Чаир" распускаются розы,

В парке "Чаир" наступает весна...

Перед глазами командира невольно в такт плавной музыке поплыли родные края, его любимая Людмила. С этой песней были связаны несколько прекрасных дней на Черном море в 1940, когда они сумели впервые вдвоем съездить по приглашению его знакомого по училищу Евгения Суздалева в Анапу после свадьбы. Это было небольшое, но очень яркое, запомнившееся на всю жизнь свадебное путешествие. Людмиле большой отпуск никто дать не мог, как студентке-заочнице, да и ему нужно было сделать немало в станице.

После досрочного выпуска в январе, в связи с финской войной, все выпускники училища сразу разъехались по местам службы, и ему дали неожиданно в июне отпуск. Дед Филарет хоть и не был совсем немощным, но все-таки хата начинала разваливаться. Жив ли сейчас Женька Суздалев, он ведь до войны был на границе, под Новороссийском? Игорь был так благодарен своему училищному товарищу, с которым его свела сборная команда по стрельбе.

Суздалев был старше на один курс и являлся капитаном сборной. С ним у него сложились хорошие приятельские отношения, несмотря на то, что были соперниками в соревнованиях на первенство училища. Зато на состязаниях в гарнизоне их команда не имела равных. Попав на границу, он написал несколько писем Игорю. Игорь в ответных посланиях рассказал о намерении жениться в отпуске, на что получил приглашение погостить на море. Как ему тогда Бунчук был благодарен! Это были самые радостные и безоблачные дни молодой пары. Суздалев, будучи холостяком, на эти дни ушел жить на заставу, а молодой семье товарища отдал ключи от своей комнаты.

Вечером они как-то раз находились втроем на танцплощадке, где звучала именно эта музыка. Женька тогда, не скрывая зависти, глядя на влюбленную, танцующую пару философски произнес:

- Как мало и как много нужно для счастья человеку!

Женился ли Женька? Ведь такой видный парень был, за ним на танцплощадке девчонки буквально увивались. Из этих раздумий, связанных с дорогой и предвоенной песней, вывел старшина второй роты, который незаметно подошел и быстро оценил ситуацию:

- Товарищ старший лейтенант! Не докладывайте командиру полка об этом недоразумении.

- Всё будет нормально, старшина, - с этими словами он пошел дальше на обход спальных помещений, столовой, караула, только мысли о жене, дочери его ещё долго не покидали.

На пустом строевом плацу бегала черная крупная дворняга, прикармливаемая солдатами, он остановился около неё, потрепал за холку. Пес, задрав голову, умными глазами смотрел на него.

- Ну что, дружище, плохи наши дела, где моя семья, живы ли они? Кто мне ответит? - на эти слова собака прижалась к ноге теплым боком.

Снег закончился, стало проясняться. Повернув голову на запад, Игорь увидел их звездочку. По слогам произнес:

- Люд-ми-ла, людям мила.

Как он любил повторять эту фразу, бывая наедине с ней:

Поздравляю тебя, любимая, с днем рождения!

На плацу появился посыльный, который невольно оторвал его от грустных мыслей:

- Товарищ старший лейтенант! Звонил оперативный дежурный по дивизии, от нас следует направить взвод в оцепление на пожар после бомбежки на Беговую.

В комнате дежурного по полку было прохладно. Взвод на машине быстро отправили к месту крупного пожара после очередного налета вражеской авиации. Сигнала воздушной тревоги не объявляли, вероятно, прорвался одиночный самолет немцев, и его прозевали посты МПВО. В непогоду бомбежки бывают редко. Наступило время отдыха дежурного, но спать не хотелось.

- Товарищ старший лейтенант! Мы тут с помощником дежурного спорили, почему нет гвардии в войсках НКВД? - начал было посыльный рядовой Возов.

- Почему в армии сейчас появилось много гвардейских полков, дивизий, есть гвардейские корабли, а у нас почему-то в войсках нет? Мы что их хуже? Вон мы несем службу целыми месяцами, воюем, если нужно ничуть не хуже.

Бунчук не стремился ввязываться в этот разговор. Он среди офицеров не раз слышал подобные вопросы, но никто на них однозначно не мог ответить. Сержант Васильев, помощник дежурного по полку попытался ответить издалека:

- Раньше гвардия была при дворе царя. При Петре это были лучшие, самые надежные, привилегированные войска. Но потом гвардия себя дискредитировала участием во всех дворцовых переворотах. Дворяне в гвардию записывались с рождения и получали воинские чины, не служа в том полку, где они числились. После революции была Красная гвардия, когда не было армии. А потом в гвардии отпала необходимость.

Возов всё равно не был удовлетворен направлением разговора:

- Что при царях, после гражданской войны - понятно. Однако сейчас другая война. Ведь товарищ Сталин ввел гвардию для Красной Армии. Гвардейскими становятся наиболее отличившиеся в боях части. А почему у нас в войсках НКВД нет гвардейских? Я был бы не против, чтобы ко мне обращались:

- Товарищ гвардии рядовой Возов!

- Кто к тебе так обращаться будет, Ваня? Твоя Маруся из деревни или отделённый командир? - Васильев постепенно начинал распаляться.

- Ну, хотя бы и она. Что плохого, если она начнет письмо с таких проникновенных и чувственных слов:

- Мой гвардеец рядовой Ваня Возов! Рада сообщить тебе, что у нас...

Васильев язвительно прервал поток мыслей солдата:

- Происшествий не случилось, корова отелилась, а бригадирский сынок-пацанок, узнав, что ты стал гвардейцем, стал бояться смотреть в мою сторону, - покачав головой, продолжил:

- Мне, как командиру отделения, чем короче обращаться, тем удобнее.

Но Возов не был бы Возовым, если бы просто так сдался:

- Это все понятно, но дело принципа: раз есть в армии, значит, и у нас гвардия должна быть. Где же справедливость?

- Хорошо, но ведь ты же слышал, что рассказал боец-снайпер из третьей роты на вручении у Михаила Ивановича Калинина медали "За отвагу", что товарищу Сталину задали подобный вопрос, и он ответил, что солдат войск НКВД выше любого гвардейского звания, что служить в наших войсках высокая честь и наши задачи более ответственные. Войска НКВД - политические войска.

Этим аргументом Васильев поверг оппонента:

- Так ведь, товарищ старший лейтенант?

Бунчук много раз слышал эту фразу, самое интересное, что он сам был на этом приёме, ему тоже вручали медаль за сопровождение омсбоновцев в тыл к немцам в январе этого года, но никаких вопросов к Калинину о гвардии он не мог припомнить.


ВОЙНА. КУБАНЬ


1


Немецкий самолет пролетел очень низко над колонной беженцев в сторону моста, затем где-то высоко затерялся в лучах яркого солнца, было едва слышно только шум мотора, который даже на мгновение пропал. Потом послышались звуки, напоминающие треск разрываемой очень плотной ткани, как будто какой-то великан с чудовищной силой рвал прочную парусину.

Людмила вначале не поняла, что же происходит: мимо нее, взбивая желтые султанчики пыли, пронеслась вглубь колонны женщин, детей и стариков огненная смертоносная трасса. Инстинктивно, подхватив на руки дочь, она бросилась в кювет. Дорога мгновенно опустела, на ней остались лежать несколько человеческих тел, да обезумевшая от бессилия и гнева седая старуха в чёрном, потрясавшая иконой и стремившаяся перекричать своими проклятиями стук пушек и треск пулеметов, разрывы снарядов железного стервятника. Фашист, обезумевший от безнаказанности и человеческой крови, продолжал дикую охоту на тех, кто мог в ответ лишь погрозить кулаком или костылем, послать несколько крепких слов перед смертью в его адрес.

Она ощутила, что лежит в чем-то липком и теплом. Еще не до конца соображая, поднесла руку к лицу и увидела, что это кровь. Кровь вперемешку с землей, высохшей травой, колючками семян.

- Что, я ранена? Дочь? - мысль мгновенно обожгла сознание. Нет, ничего не болело, дочь как ни в чем не бывало сидела в пыли и пускала пузыри пухлыми губками и что-то беззвучно бормотала.

Израсходовав весь боекомплект, самолет угрожающе низко, оставив чад выхлопных дымов, полетел в сторону Ростова.

К реальности молодую маму вернул настойчивый детский крик рядом. Буквально в метре от неё полуторагодовалый малыш, безуспешно дергал кофту неподвижно лежавшей матери. Снаряд самолета безжалостно растерзал ее. От увиденного закружилась голова, в горле застрял неприятный комок, а затем Людмила потеряла сознание. Громкий крик двух малышей, вернул ее в сознание. Движимая материнским инстинктом, она схватила детей и отнесла в тень пыльных придорожных кустарников. Руки тряслись, тело было непослушным, голова, казалось, набита ватой.

- Боже мой! Боже мой! Да что же это такое?! - как стон, вырвалось у нее из груди.

Дочь настойчиво теребила за руку, требуя есть. Превозмогая слабость, Людмила вернулась к дороге, и, стараясь не смотреть дальше своей сумки, подобрала ее. К счастью, бутылка с молоком не разбилась. Света сразу же вцепилась в соску зубками, обхватив бутылку ручонками, пыталась отвернуться от карапуза, стремившегося отнять молоко.

- Да что же я с вами буду делать? Как вас прокормить в дороге? - Люда, обхватив голову руками, стала понемногу приходить в себя от потрясения. На дороге подбирали раненых, на обочины выносили убитых и хоронили под лучами палящего солнца. Подошла старуха, согбенная пополам, опирающаяся на суковатую палку:

- Куда ты, девка, бежишь с двумя-то детьми? Пойдем ко мне, не сможем мы с тобой в эту эвакуацию идти. Ты часом не с почты с соседней станицы? Запамятовала я тебя вроде.

- Да, бабушка, - с некоторым облегчением вздохнула молодая женщина, поправляя назойливо лезшую в глаза прядь растрепанных волос.

Часа через два они подошли к озерцу, небольшому, заросшему со всех сторон густым кустарником и рогозом. Едва заметная полевая дорога на подходах к водоёму совершенно потерялась в песчаных островках среди выгоревшей травы. Старуха, которую звали Секлетинья Васильевна, уверенно повела Людмилу на свой хутор:

- Здесь нас, девка, никто не найдёт, даже вестовые казаки наш хутор, когда началась война с германцем в 1914 году, нашли не сразу. Ты мне помоги только убрать урожай. Проживём, детишек твоих прокормим. У меня двое сыновей на войне, одна осталась, как перст на всю округу, вот и подалась к родственнице в Кропоткинскую, да видно не судьба. Так, ведь помру, и похоронить будет некому.

Людмилу качало от усталости. Руки совершенно онемели от двух детишек, не разгибаясь в локтях. Ноги передвигались сами по себе вслед за бабушкой. Если бы могла тогда она знать, какие испытания выпадут ей, каким чудом останется живой!

Хутор оказался большим, но никого из людей там не было. Семьи сыновей Секлетиньи вынуждены были переехать в станицы, где есть школы для детей, а бабушка уезжать с насиженного места не пожелала. Понятно, что сейчас, с началом войны, и вовсе было не до неё всей немногочисленной родне

Около хаты в тени лежала кошка с котятами, откуда-то неожиданно появилась коза.

- Ты глянь на неё, Людмила! Вот, скотинка какая, не пошла со мной, спряталась, когда я хотела её увести на веревке. Будто знала, что я вернусь! - и ласково протянула сухую, жилистую и крюковатую руку в сторону животного. Коза вдруг приподнялась на задних ногах, сделала несколько неровных шагов в сторону хозяйки, наклонив голову на бок, глядя лукаво черным глазом, слегка боднула её в ноги, негромко мекнула и стала по-собачьи тереться серым боком.

Как и предполагала Секлетинья, за три месяца на хутор никто так и не наведался. Урожай был убран, в погребе рядами стояли банки с домашними солениями, была заготовлена пшеница, ячмень - всё понемногу, но в достатке. Людмила умудрилась заготовить корм для козы, которая как нельзя к стати оказалась для подрастающих малышей. Из прилегающего кустарника удалось заготовить хворост для отопления в наиболее холодные зимние месяцы. Угнетало молодую женщину только одно - полное отсутствие каких-либо вестей с фронта, из дома. На хуторе же война вовсе не чувствовалась. Вечерами она подолгу стояла на пороге хаты и смотрела с надеждой и тоской в сторону, откуда могла быть опасность и спасение, молилась, звала, надеялась.


2


Каменный сарай, в который втолкнули два полицая Людмилу, когда-то был амбаром. Пролетев несколько метров, она упала лицом в большой ворох соломы на земляном полу. Саднила рана на лице от тычка стволом пистолета в левую скулу, от ударов палками ныло всё тело, одежда казалась невыносимо тесной и грубой. Поняв, что она одна, разрыдалась от бессилия, досады и отчаяния. За всю войну она ни разу не плакала, а тут слёзы лились сами по себе, без остановки, тело постоянно вздрагивало.

Обидно было вдвойне, что от похода в свою станицу Секлетинья её отговаривала, как могла. Но Людмила решила всё-таки сходить из-за одежды для детей. До родного дома было всего пятьдесят километров с небольшим. По словам бабы Секлеты, немцев в станице не было, только несколько полицаев. На прошлой неделе она ходила в соседнюю станицу выменять на самогон вещи для зимы, но результат был невелик - пара старых, стоптанных женских ботинок, которые Людмила пыталась разносить несколько дней. Ботинки были настолько старыми, что не поддавались никаким воздействиям.

Казалось, она продумала всё до мелочей: с вечера выйдет из глухих мест до знакомой ей дороги, ночью пойдет вдоль неё и к утру будет в своей станице, ещё затемно, в тот же день, пробыв светлое время дома у матери, с наступлением темноты вернётся назад. Секлетинья Васильевна не одобряла эти планы:

- Ты больно молодая, красивая, видная, привяжутся к тебе новые хозяева. Но Людмила была непреклонна, повязав по бабьи косынку на голову, надев старую рваную телогрейку, вымазав лицо и руки сажей с бабушкиной кошёлкой, направилась домой.

Сейчас в этом заточении проносилась вся её небольшая жизнь. О плохом думать не хотелось, хотя она прекрасно осознавала, что утром её в лучшем случае просто убьют.

Путь от хутора до станицы оказался несложным. Неся половину дороги летние туфли в руках, ступая босиком по раскисшим от дождей полям, она к утру вышла к станице. Влажный воздух наполнился бесконечно близким и знакомым дымом печей, запахом выпекаемого хлеба. К своему дому она пробиралась задами, похоже её никто не видел. В селении, кажется, все вымерло, никто не выходил на улицу, не было видно привычных огоньков, даже собаки не подавали голоса.

Мама, услышав её, чуть не упала в обморок:

- Людочка, да как же ты так, ведь за тобой уже несколько раз приходили полицаи, ищут тебя! Где твоя дочка?- сокрушалась седая щупленькая женщина небольшого роста.

- Мама, я сильно устала и замёрзла. Дай немного отдохну, отогреюсь и потом все расскажу! - с этими словами она легла на постель и провалилась в глубокий сон, казавшийся вечностью. На самом деле она не спала и двух часов, не слышала, как мама отмыла её ноги от черной грязи, укрыла одеялом, положила под голову вторую подушку.

Проснулась оттого, что мама сильно тормошила ее. Открыв глаза, она увидела перед собой своего соседа, Николая Глушко с винтовкой в руках и белой повязкой полицейского. Совсем недавно, два с половиной года назад он пытался ухаживать за ней, постоянно встречал, когда она поздно вечером возвращалась домой с работы, несколько раз заводил разговоры про то, что он не равнодушен к ней. Глушко после окончания десятилетки по каким-то причинам не поступил в педагогический институт и работал в колхозе трактористом, с началом войны стал бригадиром. Призыва на фронт он избежал по здоровью. Людмила к нему никогда не испытывала никаких особых чувств, здоровалась, перебрасывалась парой фраз как со станичником, не более. Она знала, что когда-то Игорь и Николай были одноклассниками и ссорились из-за неё во время курсантского отпуска. Об этом ей стало известно лишь после свадьбы.

Николай сразу же поставил вопрос ребром:

- Забираешь ребёнка, идешь ко мне жить и будешь женой, либо сейчас веду тебя в полицию. Людмила, с трудом соображая, села на кровать, и тут вдруг неожиданно даже для себя сказала:

- А если я вообще никуда не пойду, то что будешь делать? Стрелять? - и, распаляясь еще больше, продолжила:

- Вишь, как с бабами воевать, так готов хоть сейчас, а как в армию идти, так хворый! Укрывая ноги одеялом, презрительно добавила:

- Да на кой ляд ты мне такой мужик нужен, ведь что случись, вернётся Красная Армия, что под юбкой моей прятаться будешь? Или с фашистами дёрнешь в Германию? Нет, Коля, не мужик ты после этого, срамец и только. Да какая уважающая себя девка пойдет за тебя, ублюдка?

Такого поворота Николай никак не ожидал, он даже был готов к тому, что дочь кузнеца может наброситься на него с кулаками, но чтобы так высмеять, опозорить - никогда. Ситуацию разрядил напарник, полицай из соседнего хутора, пропившийся вконец года два назад пятидесятилетний бывший колхозник, седой, обрюзгший, с маленькими, заплывшими глазами неопределённого цвета, ввалившийся в дверь:

- Ну ты чё, Никола, сколько тебя ещё ждать, сегодня же праздник! Глянув на оробевшего Глушко и полную решимости Людмилу, процедил:

-Усё, лямура не будет, тебя начальница, поведём к хозяевам, пускай они тобой занимаются, ты им нужна. Собирайся, живо!

Людмилу повели через всю станицу, мимо её почты, заколоченной досками, мимо сожжённого здания милиции. Станица уже проснулась, из-за заборов глядели любопытные глаза детишек, слышались сочувственные вздохи хозяек. На площади станицы была сооружена виселица, где раскачивались на промозглом октябрьском ветру тела трёх повешенных. Поодаль лениво бродил полицай в чёрной телогрейке с винтовкой и не подпускал родственников. В одном из повешенных Людмила ещё издалека определила парторга колхоза Кирилла Петровича, старого коммуниста, участника гражданской войны, двух других она узнать не могла из-за того, что лица их представляли сплошное кроваво-синее месиво, а одежда превратилась в грязные лохмотья. Лишь по присутствию поблизости убитых горем родственников, можно судить о том, что это станичники.


3


На полу в сарае было холодно, пахло мышами. Людмила попыталась подняться, тело все болело. На ощупь нашла деревянный ящик, села на него. В голову настойчиво лезли картины из прошлого, с калейдоскопической быстротой сменяя одна другую. Почему-то вспомнился её начальник почты, Эммануил Зиновьевич, Моня, как ласково между собой звали его сотрудницы. Это был сухонький и малоразговорчивый мужчина небольшого роста, который давно уже разменял полвека. Он жил один, без семьи. Начальником его назначили в тридцать седьмом. О себе он ничего никому не рассказывал. Как руководитель он был требователен, вплоть до мелочей. Точнее мелочей для него на работе не было. От подчиненных он требовал исполнительности и пунктуальности. Многих поражала его работоспособность. Он мог без всяких счёт проводить в уме операции с шестизначными цифрами, делать необходимые расчёты по годовым отчетам за несколько часов с карандашом в руках, когда другим на это требовались дни, сутки. Людмила не раз поражалась его памяти, способности держать в уме огромный объем информации. Он никому не говорил, что прекрасно знает немецкий. Как-то пришло письмо из Германии, на конверте были допущены некоторые неточности в адресе, и письмо следовало бы отправить назад. Повертев в руках конверт, несколько раз прочитав написанное на немецком, подобрал варианты трактования неверно написанных данных адресата, и почтальон доставил письмо по одному из них.

Люда пришла к нему на работу в тридцать седьмом простым оператором на телеграф, будучи студенткой заочницей. Эммануил Зиновьевич учил её всем тонкостям работы, хвалил за сообразительность, хватку, ругал за излишнюю порой доверчивость или девичью безалаберность. Через два года Людмила стала уже заместителем начальника. Очень многое о своём начальнике она узнала в декабре сорок первого, когда рано утром, как обычно в половине восьмого, увидела его в военной форме. На Эммануиле Зиновьевиче была старая офицерская шинель, шапка, ремень, сапоги, в петлицах непонятные ей знаки отличия. Это был совершенно другой человек. От прежнего Мони остались только добрые глаза в обрамлении неизменных округлых очков в металлической оправе. Лицо заметно просветлело, и весь он, казалось, излучал энергию.

- Ну вот, Люда, пора и мне на фронт, - он остановился перед дверью кабинета, привычным движением повернул ключ, включил свет:

- Меня реабилитировали, и сейчас направляюсь туда, где должен был быть. Так что принимай должность начальника, - с этими словами он присел было за стол, затем поднялся, снял шинель и открыл сейф, достал два ордена Красного Знамени, наградной маузер в деревянной кобуре с медной табличкой "Славину Эммануилу Зиновьевичу от командующего Южным фронтом. 1920г.". От такой неожиданности Людмила буквально хлопнулась на стул:

- Как же так! Просто так и на фронт, вы же...- на мгновение замялась:

- Вы же в возрасте, не молоды. Как же мы без вас? - взволновано пролепетала она.

- Вот что, Люда! Давай собери в красном уголке... Вообще-то не нужно. Приказ о твоем назначении начальником вот, - он протянул лист бумаги:

- Справишься. А тебе я хочу дать некоторые рекомендации по работе. Присматривайся к людям, сейчас война, она многих показывает с самой неожиданной стороны. Коллектив у нас нормальный, береги стариков, в заместители к тебе рекомендую Екатерину Семеновну. Она хоть и в возрасте, но всё-таки дело знает и не подведёт. В случае эвакуации постарайся вывести все оборудование телефонной станции и телеграф. Особо прошу, лично, все штемпели забери обязательно, а бланки извещений сожги, - сосредоточенно вспоминая что-то, потер лоб.

- А это-то зачем, кому нужны эти бумажки и штемпели. Это даже не печати? - Людмила с интересом разглядывала ордена на столе.

- Видишь ли, Людмила, война, похоже, будет длинной, немцы сейчас завязли под Москвой очень серьезно. Следующий удар их придется на юг, на Кавказ, им для длительной войны нужна нефть, а это сырье в Европе есть только в Союзе в достаточном количестве. Поэтому все наши штемпели и бланки для немецких разведслужб представляют определенный интерес. Используя их, они смогут изготавливать различные извещения, справки, какие-либо документы, пусть неглавные, второстепенные, но очень необходимые для своих агентов, - с этими словами Эммануил Зиновьевич проверил содержимое стола.

- Эммануил Зиновьевич! Нам, наверное, следует собрать коллектив, проводить вас в торжественной обстановке, - Людмила нерешительно поднялась со стула.

- Нет, Люда, не нужно этого. Я человек военный, ни к чему эти проводы. Ведь до начальника почтового отделения работал в разведывательном аппарате РККА, занимал большую должность, в тридцать седьмом был необоснованно репрессирован по навету близкого мне по службе человека. От меня отказалась семья, а сам вот из Москвы, оказался здесь, спасибо, помог один товарищ. Сейчас, видишь, вспомнили, нужен стал. Поэтому, извини, проводы для меня будут лишними. О том кто я был, здесь никто знать не должен. Призвали на фронт старика и всё.

Вспомнила этот эпизод сейчас она не случайно. Полицаи привели её в участок и представили мужчине, назвавшемуся доктором Вайсбергером, который, как она поняла, от Глушко и его напарника был главным, каким-то большим начальником то ли в гестапо, то ли в полиции. Вайсбергер сидел в плетеном кресле-качалке в сером в клетку костюме, укрывшись от промозглого воздуха и сырости тёмным пледом. Только тут Люда сообразила, что её привели в школу, ту самую, в которой она училась в начальных классах до переезда. Это было помещение учительской. Со стен смотрели портреты Пушкина и Толстого, не была убрана доска объявлений, на которой висел листок бумаги с просьбой сбора денег и теплых вещей на нужды фронта. По всему было видно, что в этом помещении оккупанты находятся совсем недавно.

Вайсбергер говорил на чистом русском языке:

- Вы начальник местной почты. Так?

- Да, так, - ответила Людмила.

- Почему вы сбежали из станицы? Это же глупо, войска вермахта скоро завоюют весь Кавказ. Это вопрос нескольких недель или месяца, не больше. На днях наши войска войдут в Нальчик, затем будет скоро Грозный, Баку. К рождеству всё Закавказье будет немецким. Мы вам предлагаем работу, прежнюю должность, почёт и уважение, но кроме того, будете нас информировать об оставшихся в округе большевиках, подпольщиках, появляющихся партизанах, евреях. Вы же по долгу службы должны знать всё прежнее руководство района, коммунистов, комсомольцев, всех людей, появившихся здесь в последнее время. Не так ли?- с этими словами он затянулся сигаретой и пристально посмотрел на нее.

Перед ним была молодая женщина лет двадцати трех-двадцати пяти, среднего роста, одетая во всё старое, не по размеру большое. Под этими лохмотьями угадывалась привлекательная женская фигура. Как опытный психолог, работавший в гестапо с 1939 года, с Польши, он определил по её походке, уверенной и мужиковатой, что это не простой орешек. Она ни разу не посмотрела ему в глаза:

- Но ничего, не такие ломались, и эта будет работать на него. Хоть пусть будет упрямая, как коза.

Вайсбергер напомнил ей старого учителя географии в школе в Заречном, такой же проницательный, седой, сухощавый, неторопливый в движениях и почему-то всегда выглядевший усталым. От преподавателя бесполезно было что-то утаить, он знал, кажется, все о каждом, неоднократно говорил им такие вещи, которые они скрывали даже от себя. Она сразу же вспомнила трупы повешенных на площади, от чего её начало знобить.

- Людмила Лукьяновна! Вас так, кажется, зовут? Сегодня я могу вам весьма любезно предложить одно дело по причине хорошего настроения в день моего рождения. Мне определённо вы понравились, и я думаю, что мы будем хорошими друзьями и весьма плодотворно сотрудничать. У вас должны быть обиды на прежнюю власть. Ведь ваша семья когда-то вынуждена была уехать из станицы под угрозой репрессий. Не так ли? Вы с трудом поступили в институт из-за того, что когда-то не были приняты в комсомол, как дочь зажиточного отца. Кстати, у вас есть ребенок, дочь, не правда ли? Где она? Мама и дочь должны быть вместе, - он покосился на накрывавшую стол тучную женщину, с глубоким вырезом на груди, которая перед войной была в рабочей столовой заведующей.

- Вот видите, Людмила Лукьяновна, мы ценим прежние кадры, вы же знаете эту женщину, теперь она и у нас при деле, - тут он придвинул бутылку коньяка и налил себе в низкую рюмку. Не спеша, глотнув светло коричневый ароматный напиток, он продолжил:

- У вас кажется муж командир в элитной дивизии НКВД? Людмила с трудом скрыла удивление об осведомлённости Вайсбергера относительно её данных.

- Это что - вербовка? - обожгла мысль молодую женщину. Однако Вайсбергер тут же продолжил:

- Знаете, у вас на почте мы не нашли ни одного бланка извещений, штемпелей. Где они? Почтовые сотрудники сказали, что вы всё приказали перед вашим бегством принести в кабинет, пепла нет, значит? Что же это значит? - вдруг решительным и требовательным тоном произнес он. Возникла неприятная пауза.

Людмила сразу же вспомнила последний разговор с Эммануилом Зиновьевичем почти год назад. Вспомнила, как два мешка с бумагами сама унесла в конюшню почтового отделения и засыпала кучей навоза, сжечь, просто не было времени, да и поблизости места тоже, кругом строения, жара. В саду около входа на почту, она лопатой надрезала крепкий дерн на клумбе и по глубже сунула штемпели, уложенные в холщовый мешок для денег. Лопату унесла в конюшню. Зная её страсть к цветам, и периодическую любимую работу для души на клумбе, на это никто не обратил внимания. Да и до этого ли было? Необходимо было эвакуировать имущество, однако в исполкоме ей транспорт никто дать не мог, почтового коня ещё в сорок первом забрали для фронта. Всё предназначенное для эвакуации было демонтировано, сложено во вьюки, но так и не было вывезено, сколько не пыталась она это сделать.

Вайсбергер налил себе ещё коньяка и повторил вопрос.

- Не знаю, - стараясь быть спокойной, ответила Люда.

- Вы зря скрываете правду от нас. Спасибо, что не уничтожили телеграф, телефонную станцию. Сейчас наши связисты сделают телефон, и все будет работать так, как нам нужно. На очереди и телеграф. Штемпелей пока у нас своих нет, хотели бы временно использовать старые. Так как?

- Не знаю, - ещё раз сдержанно ответила Людмила.

С почтовым штемпелем в отделе доставки у неё было связано знакомство с Игорем. В феврале 1939 года на почту зашёл курсант в военной форме. Людмила была занята приёмом телеграммы. Телеграфист заболела и Людмила, будучи уже заместителем начальника почты, вынуждена была порой принимать телеграммы сама. У рабочего окошечка никого не было. Игорь пришёл дать телеграмму, но среди ручек и чернильниц, нескольких мятых испорченных бланков, не было ни одного чистого. Не видя никого, громко произнес:

- Есть кто живой в этом доме?

Людмила, закончив прием телеграммы, подошла к окну:

- Что вы хотите, молодой человек?

На неё через верх ограждения с нескрываемым удивлением смотрел он. Она тоже узнала в высоком военном друга детства, кроме того, забежав как-то к Филарету по поручению отца, видела фотографию Игоря и знала где он. Теперь это был тот и одновременно другой человек, стройный, подтянутый широкоплечий красавец с голубыми глазищами и светлым волнистым чубом.

- Людка! - невольно вырвалось у него, как в детстве:

- Ты? - с этими словами он неловко спрятал руку с листком бумаги за спину.

- Людмила Лукьяновна, - стараясь казаться солидной, поправила она его, - заместитель начальника почтового отделения.

- Очень приятно, сержант Бунчук, командир отделения курсантов Саратовского военного училища пограничной и внутренней охраны НКВД, - машинально и не очень-то к месту пробасил он. С этими словами его лицо расплылось в совершенно обезоруживающей улыбке:

- Людмила! Сколько лет, сколько зим! Ты ли это?

Он определённо терял голову, глядя на черноволосую красивую девушку с тёмными озорными глазами. Людмила тоже потеряла уверенность в себе, которая была ещё мгновение назад:

- Игорь, тебя не узнать. Ты стал военным? Как это интересно!

За стеной что-то щёлкнуло, и стало слышно, как заработал телеграф, который отвлек Люду. Бунчук дождался, пока она примет сообщение и спросил:

- Ты, до которого часа? Можно тебя, нет, Вас, проводить домой? - он уже забыл, что приходил дать поздравительную телеграмму знакомой девушке в город на Волге.

- Игорь, у меня очень много работы, я подменяю сегодня телеграфистку, на доставке куча корреспонденции, а там женщина тоже попросила отгул - корова отелилась, начальник мой в отпуске. Просто не знаю, когда я освобожусь.

Ей определенно понравился этот высокий парень, но как человек обязательный на работе, она никак не могла уйти, не сделав того, что следовало. Игорь тут же проявил инициативу:

- Рад помочь станичной почте!- со словами, - что нужно сделать? Хоть сейчас! Готов! - он стал глазами искать объект приложения усилий.

Люда поначалу в серьез не восприняла порыв энергичного парня, однако, глянув на него, поняла, что он действительно готов помочь. Тогда она робко предложила ему проставить штемпели на почтовые отправления, которые лежали приличной горкой, дала в руки штемпель в форме молотка и показала, как это делать.

- Вот этим молотком по конвертам и этим бумажкам? Да запросто! - Игорь зашел за барьер, снял с себя шапку, ремень и шинель, повесил это все на рогатую стойку-вешалку:

- Ну что же, будем "молотковать"!- и принялся за работу.

Людмила подошла к нему, назидательно и поучительно на распев поправила:

- Не "молотковать", а "штемпелев-а-а-ать".

Игорь, не отрываясь от работы, пошутил:

- Ну, пусть будет "штемпелевать", только всё равно работать, как молотком, поэтому "молотковать".

Вот так, теперь эти, ставшие ей бесконечно дорогими от воспоминаний штемпели, потребовал враг.

- Молодец все-таки, Моня, предупредил. Сама бы никогда до этого не додумалась! - мелькнуло в голове.

Из этого состояния её вывела Дарья, обслуживавшая немцев:

- Соглашайтесь на предложение Курта! Людмила Лукьяновна! Всё будет нормально. Продукты, деньги. Всё равно войну Советы проиграли. Да и где твой Игорёк теперь? Нужна ты ему тыщу лет? Подумай о себе. Ты же молодая, красивая. Зачем себя хоронить заживо, жить нужно сейчас. Плюнь ты на все идеалы и принципы. Вон немецкими властями формируется кубанский казачий корпус. Немало станичников уже поступают на службу. С этими словами она придвинула Людмиле тарелку с ароматным пловом:

- Поешь-ка, согрейся да соглашайся, - напутствовала она и подставила единственный стул в комнате, где были одни табуретки.

Тут Людмила вспомнила, что у неё сегодня день рождения:

- Да сегодня, 27 октября. Надо же, какое нелепое совпадение: у немца день рождения. В свой день рождения оказаться в полиции! Вот о каком празднике говорил старый полицай!

Тут же вспомнила про Игоря, он ведь, наверное, не знает, что в его родной станице хозяйничает враг, вероятно, думает прислать телеграмму или заказать телефонный разговор. Впрочем, какой это немец? - Глядя на Курта Вайсбергера, подумала Людмила. - Сволочь продажная! Сбежал за границу после революции или гражданской, а сейчас работает на фашистов! Она сделала шаг назад.

- Нет, я не буду работать ни на кого! - резко в слух оборвала всё мысли она.

- Ну, фрау, кажется опрометчива! Эх, молодость, молодость! Зачем же так категорично? Вы подумайте о себе, о маме, о вашей дочери, на конец, - с этими словами доктор откинулся на спинке кресла - качалки и с хрустом потянулся.

- Вы подумайте. Время пока терпит, есть средства, чтобы вас заставить работать, но мне не хотелось бы к ним прибегать, поверьте, омрачать свой день рождения не хочу. Подумайте часок-другой!

По его команде возник старик-полицай и отвел Люду в тёмную комнату под лестницу, где когда-то хранился уборочный инвентарь. Во время перемен, школьники иногда прятались в этой кладовке.

Низко нагнувшись, Люда присела на ведро, перевернутое верх дном, единственный предмет в этой каморке, и тут же провалилась в сон. Нет, это был не сон, она просто отключилась от всего: от усталости, напряжения и холода. Так она провела некоторое время. В школе, где она находилась относительно недавно, уже во всю отмечали день рождения Курта Вайсбергера. Из доносившихся до неё голосов она поняла, что он возглавляет какое-то подразделение гестапо, что у него огромные полномочия, что может кого угодно стереть в порошок, даже немцы побаивались и от этого беззастенчиво заискивали. Приходили его поздравлять немецкие офицеры. Из немецких слов она улавливала только суть, что поздравляли с юбилеем, пятидесятилетием, желали чего-то и во всю орали: "Хайль Гитлер". Потом приходило много народа, разного, в голосах она улавливала некоторые очень знакомые, но не могла вспомнить, чьи. Из некоторых фраз она поняла, что это были местные казаки, поступившие на службу врагу. Постепенно день рождения перерос в самую заурядную шумную попойку с выкриками, нецензурщиной, похвалами, нескрываемой лестью и угрозами. Потом послышались выстрелы, снова шум, бессвязные выкрики. Людмила уже стала думать, что про нее забыли, как, послышались шаги, и дверь открылась:

- Выходь! С тобой счас самый высокий барин будет гутарить!

В проеме возникла пьяная рожа старого полицая, который привел ее.

- Ну, двигай, девка!- с этими словами он хлопнул её рукой ниже спины.

В помещении канцелярии, как теперь называлась бывшая учительская, было сумрачно от дыма. В нос ударил запах спиртного, солений, табака и пороха. Как поняла Людмила вечер уже наступил, освещение шло от слабой лампы под потолком. Провод был завязан узлом, лампа поднята, чтобы не мешать присутствующим. Несмотря на полумрак, в глаза бросились дыры от пуль в портретах Пушкина и Толстого. Юбиляр был заметно пьян и весел, но всё-таки хотел продолжить разговор:

- Так Людмила Лукьяновна! В свой день рождения я хочу, чтобы вы согласились с моим предложением, и приняли его, - с этим словами он эффектно поднял правую руку вверх. В помещении было ещё три незнакомых полицейских в чёрной униформе с пистолетами на ремнях и повязками. На столе было много разной закуски, бутылок со шнапсом, водкой и самогоном, на полу стояли свёртки, коробки с различными подарками. Все курили и громко разговаривали.

Теперь возникла напряженная тишина. Вайсбергер налил в стакан водки и протянул Людмиле:

- Я жду от вас ответа и поздравлений! Ваш положительный ответ, фрау Людмила, будет достойным украшением моего юбилея и хорошим задатком для будущего нашего сотрудничества - рука со стаканом галантно была протянута в её сторону. Людмила отметила тонкие черты лица доктора, длинные холеные пальцы рук. Ещё там, под лестницей она для себя решила, что никаких предложений принимать не будет. Но тут вдруг чуть было не поддалась, чуть было не дрогнула от интеллигентных манер гестаповца.

Её взор неожиданно попал на портреты русских писателей, расстрелянные присутствующими, примеряющими на себя тогу благородных. Вспомнились повешенные на площади, как над толпой беженцев летал, поливая свинцом детей и женщин, немецкий самолет, вспомнился нечеловеческий крик станичницы, землячки, когда она сама на восьмом месяце беременности принесла ей похоронку на мужа. Женщина-почтальон отказалась нести страшную весть этой солдатке, сославшись на некоторые сложности в отношениях между ними еще с девичества. Сколько тогда она приняла на себя абсолютно незаслуженных оскорблений, проклятий за то, что принесла страшную весть! До сих пор стоит перед глазами та несчастная женщина, мать троих малолетних детей, постаревшая за какие-то мгновения, с глазами полными горя и ненависти к войне, бабьей безысходности. Она тогда себя невольно даже почувствовала в чём-то виновной. А сейчас ей предлагают откровенное предательство! Ведь это будет предательство! Предательство родных и близких, любимого человека, детей, своих станичников, её все проклянут, будут плевать в след. Проклянут весь её род, даже малых детей!

- Нет! - это слово единственное, произнесенное ей тихо, но внятно, было громким, как выстрел.

Казалось, один из полицейских даже вздрогнул от неожиданности. Доктор Вайсбергер поднялся, от неловкого движения стакан с водкой упал и разлился. Глаза его, которых раньше Людмила не видела, вдруг оказались полны неприятного серо-зеленого оттенка, какого-то стального блеска. Потом, она долго пыталась найти что-то подобное в природе, хотя бы с чем-то сравнить и вспомнила. Это были глаза затравленного волка, глаза полные злобы и одновременно бессилия и безысходности. Однажды отец, когда она была еще маленькой, привез с охоты в степи волка, попавшего случайно в сеть, поставленную для отлова молодых фазанов для зоопарка. Да, это были именно глаза беспощадного хищника. Вайсбергер мгновенно схватил со стола пистолет и хотел выстрелить ей в лицо, но вовремя остановился - зачем кровь, разлетевшиеся по комнате мозги на застолье, когда еще не всё съедено и выпито, и резким движением ствола ударил в скулу. От удара Людмила рухнула на пол, потом посыпался град ударов палками, которые она почему-то слабо чувствовала. Она несколько раз теряла сознание, на неё лили воду из графина, пытались влить силой водку, сломали зуб, разжимая челюсти металлической ложкой. Потом было снова забытье, каменный сарай и последние чьи-то слова в памяти:

- Вздернуть эту красную тварь на площади, рядом с Кирюхой, что бы другим неповадно было...

Боль побоев стала постепенно затихать, только сильно ныла скула, щека, надувшись подушкой, кровоточила. Что же делать?

Она поднялась, на ощупь обошла сарай. Когда-то это был амбар. Пол был из тяжелых, плотно подогнанных каменных плит, стены тоже из камня, потолок высокий и прочный. Перед войной здесь была школьная конюшня. Сейчас остался запах лошадей, перебиваемый дегтем и ещё чем-то до боли знакомым. Неожиданно рука остановилась на столбе, затем нашла металлический штырь - длинный четырехгранный клиновидный большой гвоздь с круглой шляпкой, такие же выковывал отец, может быть и этот. Штырь служил для вешалки хомутов и конской упряжи не один десяток лет и в столбе сидел непрочно. Без всяких усилий он был выдернут.

Невольно возникла мысль покончить с собой, упереть штырь в живот и броситься на пол. Материнский инстинкт отбросил эту затею сразу же. На улице уже была ночь. Снаружи были слышны шаги часового, что-то напевающего, что бы не уснуть. Через некоторое время шаги удалились. Людмила подошла к двери и толкнула её. Дверь была закрыта на прочный деревянный засов.

Припав к щели, увидела звездное небо. Погода изменилась, выяснило. Звёзды. Невольно возник в памяти их разговор с Игорем о звездах. Признавшись друг другу в любви, поздно вечером они гуляли, думали о жизни, о перспективах, о предстоящей свадьбе, о разлуке, которая будет неминуема, так как Игорю необходимо будет ехать к месту службы, а ей заканчивать учебу. Тогда они, влюбленные друг в друга, наблюдали за небесными светилами. Игорь рассказывал, как нужно ориентироваться ночью по звездам, и они случайно обратили внимание на самую яркую звезду на западе, она раньше всех появлялась вечером. Держа друг друга за руки, плотно прижавшись, они условились, что если не будет возможности написать или позвонить и будет очень плохо кому-то, то смотреть на эту звездочку и вспоминать друг друга. В щелку была видна их звезда, та самая, яркая, мерцающая и зовущая.

- Помоги мне милый, дорогой мой! Сделай хоть что-нибудь, что бы мы были вместе! - эта мысль молнией промелькнула в сознании, набежала слезинка, другая. Людмила припала правой щекой к шершавой поверхности двери и вспомнила, как около года назад попала в хату Пелагеи.


4


В хате Пелагеи, стоявшей в центре станицы, в тёмный дождливый ноябрьский вечер 1941 года собралось около десятка женщин-солдаток. Про Пелагею издавна ходили по станице слухи, что она может предсказывать судьбу, заговаривать, привораживать.

Пелагея, в отличие от многих женщин станицы в возрасте шестидесяти лет, была на редкость замкнутой, необщительной, многие даже не знали ее лица. Похоронив мужа в гражданскую, вырастила одна двух дочерей, которые вышли замуж и уехали: одна на Урал, другая в Сибирь, по нескольку раз в год напоминая о себе письмами. Сейчас у них мужья были на фронте.

С началом войны, после получения первых похоронок, в Старощедринской женщины, у которых мужья и дети оказались там, где постоянно витала смерть, потянулись к одинокой женщине, в надежде хоть как-то уберечь своих родных от страшной судьбы. Каждый вечер, украдкой, прихватив, кто краюху хлеба, кто сала или куриных яиц, набросив на себя платок, они торопились в этот дом.

Десятого ноября, вечером после работы, покормив грудью дочь, Людмила помогла матери управиться с коровой, загнала овец и собиралась идти спать. Последние вести из Москвы о параде на Красной площади 7 ноября вселяли какую-то уверенность в то, что враг будет разбит. Мысль о том, что Игорь, ее милый и любимый где-то там, и с ним может случиться что-то страшное и непоправимое, не покидала уже несколько дней. Вот и сегодня, целый день проведя в работе, она почему-то думала только о нем, порой ловя себя на грешной мысли, что о маленькой дочери, их любимом дитя, вспоминает куда реже, чем о муже.

Усталость, постоянное напряжение, ответственность за коллектив как руководителя, молодую женщину буквально валили с ног, не было желания даже поесть. Последнее вообще приходилось делать через силу, чтобы не пропало молоко.

Зайдя в хату, сняв с себя старое пальто, Людмила стала готовиться ко сну. В дверь кто-то тихо постучал, а затем, не дождавшись разрешения, на пороге появилась соседка, у которой на войне был муж и старший сын.

- Лукьянна! Пойдем к Пелагее!- заявила с порога она.

Людмила, как бы очнувшись от уже наваливающейся дремы, спросила:

- Зачем, тетя Клава?

- Пойдем, надо к Пелагее на заговРр тебя сводить, твой ведь командир тоже под богом ходит, - продолжила соседка.

Люда слышала о заговРрах Пелагеи, нет-нет да возникало в душе желание хоть как-то повлиять на судьбу, но сдерживало то, что комсомолка, что заместитель начальника. Как воспримут окружающие? Клавдия была напористой и решительной:

- Пошли, ничего с тобой не случится, а любимого, даст бог, сбережешь- и с этими словами подала пальто.

Последние слова Клавдии мгновенно вернули к мыслям о Игоре, тревоге за его жизнь. Он тут же предстал перед ней, в момент расставания, подтянутый, уверенный в себе, и бывший уже всеми мыслями на службе.

- Любимая, помни, ничего со мной не случиться. Не отлита еще та пуля, не выкован тот штык, что могут поразить меня, - и с этими словами нежно привлек её к себе.

- Ты только вспоминай меня почаще, и мы будем всегда рядом. А вместе нам никто с тобой не страшен.

Простые, с некоторой долей самоуверенности и бравады сказанные эти слова, когда ещё не было войны, всегда успокаивали ее душу. Однако с приходом Клавдии, тревога за любимого снова охватила Люду.

- За дочерью мать присмотрит, вон она уже идет сюда,- на ходу продолжала Клава.

- Мама, я с Клавдией, скоро буду, - на ходу произнесла Люда.

- С богом, доченька, - напутствовала ее мама.

- Ступай, пока электричество не отключили.

Приход двух женщин в хату Пелагеи был почти незамечен, присутствующие были настолько погружены в свои мысли и чаяния, что не замечали ничего вокруг, лишь прислушивались к шепоту хозяйки и её жестам. Пелагея в центре хаты стояла босиком на земляном полу, в чёрном длинном платье с глухим воротом, на голове был черный платок, из-под которого выбивалась прядка седых волос, руки были широко раскинуты в стороны и чуть вверх, голова поднята, глаза прикрыты в неимоверном напряжении. Вся фигура её вытянулась в каком-то ведомом лишь ей направлении, наклонилась сильно вперед, и казалось, что она вот-вот оторвется от земли и взлетит. Губы беззвучно что-то произносили.

Людмила остановилась у порога и больше ничего не могла поделать с собой. Вспоминая эту картину позднее, неоднократно, она долго никак не могла понять, что же с ней происходило в этот момент. Терпкий запах степных трав, лежавших на полу, горевших свечей ещё чего-то до боли знакомого вскружил голову, лицо, губы Пелагеи, руки от которых она не могла оторвать взгляд с первых же секунд, погрузили Людмилу в какое-то странное и неповторимое состояние. Слова Пелагеи, произносимые едва слышно, западали глубоко в душу:

- Господи ты наш, Святой Дух, да я Богу помолюся, Пресвятая ты Мать Богородица, все ангелы, Иисус Христос, Николай Чудотворец, спасите и сохраните всех земляков моих на войне...

В сознании Люда произносила слова:

- Господь! Храни его! Помоги моему суженому! Смоги, стерпи, выдержи, ты же самый сильный, самый ловкий. Заклинаю тебя! Боже, сохрани его от пули вражеской, от осколка подлого, от ножа лукавого, от болезни коварной, от сглазу дурного. Я верю в тебя, милый мой, любимый, дорогой мой! Ты сумеешь, ты сможешь все! Ты очень нужен нам, мне и твоей дочурке, которую ты ещё не видел. Заклинаю тебя, вернись живой, целый и невредимый!..

Затем возникло видение. Первоначально была темная пустота, затем стало светлее, и она отчетливо увидела человека изготовившегося к стрельбе в ватнике с пистолетом в руке. Очертания его были размыты, только было видно, что он тяжело дышал, вероятно, от бега, и стоял в какой-то будке у оконного проема без рамы. Отчетливо был виден лишь пистолет, направленный ... И тут она, с ужасом увидела, что пистолет направлен в бегущего в эту сторону человека, Игоря. Игорь был в шинели, шапке с пистолетом в руке. В густых сумерках он просто не мог видеть человека, спрятавшегося в темном помещении. Незнакомец явно выжидал приближение своей жертвы на наименьшее расстояние и спокойно, медленно поднимал правую руку на уровень глаз. Люда снова увидела Игоря в клубах морозного пара, ощутила его горячее дыхание и вдруг, что есть мочи закричала:

- Не-е-е-е-т!

Она не видела, скорее ощутила сама выстрел, который остро ударил её в левый бок, пробил насквозь, и ещё она увидела падающего мужа, шапку, катившуюся по белому снегу.

Людмила пришла в себя от того, что ей пытались влить в рот что-то теплое, она лежала на полу, все тело было свинцово тяжелым, непослушным, голова раскалывалась от боли.

Над ней наклонилась Пелагея, приподняв одной рукой голову, другой за плечо пыталась посадить. Тело Людмилы как будто окаменело. На неё смотрели голубые, небесной синевы глаза Пелагеи. Люда никогда их не видела, прежде много раз встречая Пелагею, она почему-то прежде их не замечала. Такие чистые глаза бывают только у младенцев и стариков самого преклонного возраста.

- Успокойся, девочка, всё хорошо. Жив твой касатик, не бойся, всё хорошо!- сказано это было так спокойно, что Люда постепенно стала приходить в себя. В хате кроме Пелагеи, Клавдии уже никого не было. Тело начал бить озноб, оно все покрылось потом, горячий чай с мятой разливался по нему приятной волной.

- Тетя Пелагея! Что это было, он жив? - с трудом смогла произнести Люда.

- Да, жив, жив твой казак. Бунчуки все живучие. Весь род их - одни ратники, они не боятся воевать, а смерть их стороной стремится обходить. Игорь твой, очень тебя любит, не меньше чем ты его.

Пелагея глубоко вздохнула, потерла рука об руку, будто бы замерзла, хотя в хате было очень жарко, и продолжила:

- Любите друг друга, берегите души свои и друг друга, и у вас все будет нормально. Сегодня ты была рядом с ним и его спасла, будет день - он спасет тебя. Ваши души очень близки и вы будете всегда рядом.

Лампочка под потолком мигнула два раза и погасла. С сентября свет давали лишь до девяти часов вечера, а потом в целях экономии отключали до шести утра. Плотный сумрак комнаты пробивал свет от большой свечи, плававшей в плошке в стеклянной чаше с водой на столе и маленький огонек от сильно "притушенной" керосиновой лампы. Людмила с трудом поднялась. Кто и когда надел на нее обувь, она так и не могла вспомнить.

Попрощались с Пелагеей, поблагодарили ее и направились по домам.

Что это было? Людмила долго пыталась узнать, читала много различных научных книг, но нигде не могла найти объяснения.

После посещения Пелагеи появилась какая-то уверенность, прежде всего в себе, в том, что с ним, её милым и любимым, ничего не случиться. Думать о Игоре меньше не стала, но просто тревога стала спадать, не было чувства безнадежности, неотвратимости какого-либо горя или неприятности. О своём не совсем приятном посещении этой хаты она старалась забыть.

Дней через десять дождалась письма от мужа, датированного двенадцатым ноября, прочитала его, где не было ни слова о каких-либо неприятностях. Игорь сообщал, что он далеко от передовой, войну близко не видит, хотя и обмолвился о налетах немецкой авиации на столицу, что прячутся в бомбоубежищах, где не страшны никакие бомбы и снаряды. О том, что он делает, какую службу выполняет, в письмах писать было нельзя, как почтовый работник она прекрасно знала. Читая письмо, украдкой плакала.

- Милая моя, любимая Люда! Людочка! Как я соскучился по тебе и нашей дочери! Ты постоянно приходишь ко мне во сне... Эти проникновенные, нежные строки даже в какой-то мере заставили было устыдиться произошедшего и понятно, что ему она ни слова не написала о Пелагее, постаралась вовсе забыть об этом случае.


5


Взгляд снова попал на звезду. Тут пришла невольно совершенно спокойная мысль:

- Так я же вижу звезду, нашу с любимым звезду, значит есть щель. Глянув ниже, в кромешной тьме она увидела тень деревянного запора большой задвижки:

- Что если попробовать этим штырем отодвинуть через щель его в сторону и попытаться открыть дверь?

Сначала она по ошибке начала сдвигать деревяшку в другую сторону, поняв, это поправилась и несколькими движениями без труда открыла дверь. Толкнув ее, она приоткрыла тяжелую дубовую дверь и посмотрела, где часовой. Часовой шел в ее сторону с большой бутылью самогона. Она прикрыла дверь и стала ждать, что же будет делать охранник. Охранник, тот самый старый полицай, что утром с Глушко забирал её от матери и постоянно конвоировал и охранял, принес ящик, приставил его прямо к двери, уселся него, поставив винтовку к стене сарая, достал стакан, ломоть хлеба, луковицу, сало и начал пить самогон. Через полчаса он безмятежно храпел.

Людмила толкнула коленом дверь, та чуть приоткрылась, полицай не проявлял никакого беспокойства, толкнула ещё сильнее, образовалась щель, через которую можно проскользнуть, вдруг часовой повалился на левый бок, продолжая при этом спать. Она вышла из сарая, держа в руке на всякий случай штырь, глянула на охранника, тот во сне что-то беззвучно произносил одними губами. Дальше все произошло мгновенно. Часовой неожиданно открыл глаза, и недоуменно уставился на нее. Людмила машинально, не давая себе отчета, ударила штырем в грудь у основания шеи. Металл вошел в человеческую плоть очень легко, с легким хрустом без каких-либо усилий до того места, которое обхватывала рука. Глаза остались такими же, осоловевшими и полными недоумения, только тело полностью обмякло, рот безвольно и беззвучно приоткрылся, с уголка губ стекла тонкая, темная полоска крови.

Стало противно, в горле появился тяжелый комок, рвущийся наружу, закружилась голова. Подгоняемая страхом, она сделала несколько неуверенных шагов в сторону, ступила ногой в лужу. Холодная сырость вернула ей рассудок. Люда развернулась, подобрала винтовку. Детство на Кавказе, некоторые уроки отца, увлечение в школе стрельбой, "ворошиловский стрелок" в десятом, заставили забрать оружие. Она пошла, затем ещё раз вернулась, превозмогая брезгливость, стараясь не смотреть на труп, расстегнула ремень и вытащила его вместе с подсумком с патронами. Слегка покачиваясь из стороны в сторону, стремясь подавить рвущиеся наружу позывы, она направилась в сторону околицы.


6


Людмила еще точно не осознала произошедшего с ней, но уже понимала, что в станице ей оставаться нельзя и немецкие власти ей не простят убийство полицейского и побег из гестапо. Куда бежать она еще не знала и двигалась в сторону полей в полной темноте, подгоняемая страхом, то и дело оступаясь, попадая в лужи. Винтовка мешала идти, она начала уже сожалеть, что взяла ее. Остановилась, перевела дух, затянула кожаный ремень с подсумком поверх пальто, вспомнились стрелковые тренировки в школе, открыла затвор - внизу тускло блеснул патрон, умелым движением возвратила затвор на место, не досылая патрон в патронник и надела винтовку за спину. Идти стало сразу легче, оружие придало какую-то уверенность.

- Стой! Ты кто? - команда, отданная шепотом из кустов на окраине поля, остановила ее.

- А ты кто? - замерев, спросила она.

- Ты винтовку-то сними и подай сюда, - с этими словами из кустов вышел незнакомец с автоматом в руках. По очертаниям, по тельняшке, наиболее заметной ночью, она смогла определить, что это матрос.

- Ну, слава богу, не фашист, - мелькнуло в голове.

- Не дам винтовку, не ты мне её давал, - она упрямо смотрела на матроса, подошедшего к ней вплотную. Теперь она смогла разглядеть, что это действительно краснофлотец, матрос в бушлате, бескозырке со звездочкой, молодой паренек лет двадцати.

- Ой, родненький, да как же ты тут, один, в степи? - не скрывая радости, произнесла она.

- Тише, ты! - решительным полушепотом оборвал он её.

- Ты кто сама будешь? Местная? Чего ночью шляешься, да еще с винтовкой! - он не опускал автомат.

- Да местная я, была до оккупации начальником почтового отделения, сейчас сбежала из гестапо, - возбужденно продолжила она.

- А куда идешь? - уже более миролюбиво продолжил матрос.

- Не знаю ещё, надо бы к детям своим, но боюсь, не дойду, далеко это, - откровенно промолвила Людмила.

- В станице немцы есть, кроме полицаев? - спросил матрос, закинув автомат стволом вниз на плечо.

- Есть гарнизон, но он на другой окраине, около пятидесяти человек с двумя офицерами, а гестапо рядом, в полукилометре, там у них весь день и вечер была пьянка, отмечали пятьдесят лет их начальнику. Наверное, все сейчас дрыхнут. Охранника я, кажется, убила, винтовка его - как на духу выпалила она.

Командир небольшого отряда моряков, старшина второй статьи Олег Климов сидел у маленького костра и с нетерпением ждал возвращения своего разведчика матроса Никифорова. Группа моряков из батальона морской пехоты летом 1942 с боями отходила от Ростова. Попав на танкоопасное направление батальон без поддержки артиллерии, авиации, сколько мог, сдерживал атаки врага и был обойден с тыла, а затем со всех сторон. Последний бой был жестокий и короткий, танки просто давили матросов в мелких окопчиках, а кто пытался бежать, безжалостно расстреливали. К ночи группа моряков, раненых и оставшихся в живых в составе пятнадцати человек оказалась в глубоком тылу противника. Пытались выйти к своим. Через два месяца от группы осталось семь человек. Командовал ей теперь Климов, старшина второй статьи, воевавший с осени 1941 года в морской пехоте, а до этого служивший на одном из военных судов Азовской военной флотилии.

- Вот, товарищ старшина, доставил задержанную в станице, утверждает, что она местная, сбежала из гестапо, винтовку забрала у убитого ей полицая, - начал докладывать Никифоров. Климов поднялся, подошел поближе к Людмиле, держа в руках головешку, поднес к её лицу:

- Да кто же это тебя так разукрасил, красавица? - вглядываясь в лицо девушке, спросил он. Выслушав сбивчивый и эмоциональный рассказ Людмилы, Климов предложил ей чай. Его, участника войны едва ли не с первых дней, потрясло услышанное:

- Никифоров! Буди народ, нужно посоветоваться.

Через минуту у костра сидели все семь человек.

- Есть возможность разгромить местное гестапо, сейчас все там пьяны. Можем пополнить харчи, боеприпасов маловато у нас, возможно, чем-то там разживемся. Он посмотрел на присутствующих подчиненных еще не отошедших от сна:

-До рассвета успеем оторваться далеко, если все будет тих. Так, как?

Никифоров, глядя на огонь костерка, дополнил:

- До станицы мили три, полтора часа ходу. В станице спокойно, пока убитого ею, как утверждает Людмила, полицейского, не обнаружили. Конечно, если все так, как она сказала, то действительно налет будет удачным, продуктов у нас нет, может, в чём-то повезет. Темного времени осталось четыре часа. Ей, указав на Людмилу:

- Я верю.

Решили нападать.

- Люда! Ты останешься с раненым Андриенко! Остальные - сбор и поход!- принял решение старшина.

- Товарищ старшина! Можно я пойду с вами, я ведь там была, все покажу, - начала было Людмила.

- Во-во, баба на корабле, нам всем кранты, - бросил реплику один из матросов, считая патроны в магазине ППШ.

- А выдержишь? Возможно, придется уносить ноги, "не солоно хлебавши", да и не женское дело война, - спросил старшина не обращая внимания на реплику.

- Выдержу, - коротко бросила Людмила и с решительным видом стала проверять трехлинейку.

Через час с небольшим отряд был уже около бывшей школы. Быстро провели доразведку. Все действовали очень уверенно, сноровисто. Потом Людмила поняла, что эти люди не раз нападали на врага, смотреть смерти в глаза для них стало делом привычным. На подходе к школе она указала на столб с телефонными проводами. Тот самый матрос, что был ею недоволен в лагере, тут же ловким движением набросил "кошку", маленький стальной якорек, каким в станице обычно вылавливали оторвавшиеся в колодце ведра, на верхний провод. Потянув за прочный шнур, оборвал его. Через мгновение был оборван второй. Двое матросов остались под окнами школы. Все команды отдавались жестами. Людмиле старшина показал знаком - "оставайся снаружи". Она не согласилась, упрямо мотнув головой, и показала, что ей надо туда, "до зарезу", проведя ребром ладони по своей шее. В ответ старшина чуть заметно улыбнулся и показал на её место у него за спиной. Двое матросов с ножами в руках серыми тенями проскользнули первыми в незапертую дверь, затем вошли остальные.

Людмила была права - все обитатели гестапо были мертвецки пьяны. В коридоре горел неяркий свет. Трупы трех полицаев, которые били её, лежали в одежде на неряшливо заправленных солдатских железных кроватях в одном из классов, Глушко среди них не было, видно ночевал дома.

- Где же Вайсбергер?- Людмила не видела его ни в учительской, ни вместе с полицаями в спальном помещении:

- Не мог же он ночью уехать или уйти!- взгляд её остановился на запертом бывшем кабинете директора. Старшина понял и побарабанил в дверь костяшками пальцев, отстранившись в сторону:

- Господин доктор! Вам принесли подарок к дню рождения!

Через мгновение за дверью послышались шаги, и женский недовольный голос произнес:

- Кого там черти носят, ещё глубокая ночь. Господин Вайсбергер изволит спать.

- Ну, тогда хоть вы примите подарок, просто господа полицейские спят крепким сном. Не оставлять же подарок господина гебитскомиссара прямо на полу - командир моряков просящим тоном произнес первую пришедшую в голову фразу. Старшина и двое матросов, держа оружие наготове, стояли рядом с дверью.

- Сейчас! - дверь распахнулась и в дверном проеме показалась заспанная Дарья с распущенными волосами в ночной рубашке, поверх которой был наброшен меховой жилет. Её рот мгновенно был закрыт ладонью одного из матросов, и она в полном недоумении оказалась в коридоре. Командир и другой матрос неслышно скрылись в комнате. Через мгновение раздался сдавленный крик, и они вышли наружу. Матрос убирал нож в ножны.

- Кто ещё здесь есть кроме полицаев в классе и Вайсбергера? - вопрос старшины был обращен к полной светло русой женщине.

- Один еще часовой у конюшни, - Дарья, взглянув на Людмилу, добавила - видно, был.

Их взгляды встретились: одной - полный ненависти и презрения и другой - страха и недоумения.

Следующих действий не ожидал никто, ни опытный старшина, ни матросы. Людмила стремительно метнулась и выхватила клинок с деревянной черной ручкой из ножен матроса и с пронзительным криком:

- Сучка! - вонзила в живот Дарье по самую рукоять. Старшина и матрос вдвоем еле оттащили Люду в сторону, а затем вывели наружу.

Через десять минут, с тяжелыми и полными вещмешками, увешанные трофейным оружием матросы и женщина покинули разгромленное здание гестапо и скорым шагом направились в степь. Через полчаса дом был охвачен пламенем, отряд долго мог видеть в степи зарево и отблески пожара.


7


- Людмила! Кто такая Дарья Скворцова? - вертя в руках желтый стандартный бланк картотеки агентуры гестапо, с трудом читая по буквам, спросил старшина, сидя у костра. В результате налета на отделение гестапо в руки матросов попали агентурные материалы - двадцать четыре прямоугольника плотной бумаги, испещренные аккуратным и убористым почерком. На немецком языке там были написаны данные на тех граждан, что встали на путь сотрудничества с врагом, псевдонимы, адреса, явки, связи. Людмила, перевязывавшая рану Андриенко, вспыхнула:

- Сколько же можно, товарищ командир? Что я маленькая?

- Извини, Людмила! Я как-то не сразу сообразил, что это та женщина, тут ведь фотографии нет, - старшина пытался дальше разобрать русские фамилии на немецком языке.

Людмиле при возвращении в лагерь поутру здорово влетело от старшины за тот поступок. Вступились матросы. Дисциплина в отряде была жесткая, никакие вольности не допускались. Не успев еще попасть в отряд, молодая женщина едва не покинула его за свой неосмотрительный поступок и несдержанность. После этого налета матросы уважительно называли её "сестренкой" и стремились создать ей хоть какие-то более приличные условия жизни в лагере.

- Сестрёнка! Вот закончится война - выбирай себе любого жениха, самого достойного из нас!

Нет лучше и надежнее мужиков, - в этот же день, после плотного обеда произнес матрос Никифоров, тот самый, что привел её в отряд, представившийся тут же Игорем.

- Вот, что Игорь! И все остальные тоже. Я замужем, за Игорем, только Бунчуком. Он старший лейтенант. Он...- тут на секунду осеклась, прикрывая ладонью огромный синяк и кровоточащую рану на щеке, не зная, говорить ли им правду кто её муж.

- Он командир, он живой. Я его люблю! У нас двое детей. Своя дочь и приемный сын. О нем правда он ещё не знает, но я думаю, что будет согласен с тем, что я так решила, - с этими словами она расплакалась. Плечи её то тряслись, то вздрагивали. Впервые в жизни она в мужском коллективе ревела, размазывая слезы клочком бинта.

В детстве одна играя в компании пацанов, никогда не знала, что такое слезы, не давала спуску никому и была на равных, а где-то даже впереди. Не случайно мальчишки сами говорили, что " Людка! У тебя в .... гвоздик!". Сейчас просто всё накопившееся напряжение за многие дни, недели, месяцы вдруг выплеснулось наружу. Она стояла посредине небольшой полянки среди густых пожелтевших кустов в заболоченной долине её родной речки, в пяти километрах от станицы и рыдала.

Матрос с птичьей фамилией Сойкин, тот самый, у которого она выхватила нож, с укоризной смотрел на Никифорова и однозначно крутил пальцем у виска. Другой - Коля верзила, хотел было подойти и успокоить её, но старшина отрицательно мотнул головой и жестом добавил:

- Пусть поплачет! Женщина же.

Слезы прошли также неожиданно, как и начались:

- Товарищ старшина! Разрешите, я посмотрю гестаповскую картотеку. Тот уж хотел было бросить бумагу в огонь. Через несколько минут она рассортировала карточки, как на почте по принципу - станичники-нестаничники. Потом стала внимательно читать фамилии и имена. В числе земляков ей вдруг попалась фамилия её почтальона. Это был уважаемый всеми Порфирий Егорович, ветеран, мужчина предпенсионного возраста. Её удивлению не было предела. Она читала и не верила своим глазам. Не случайно по всей учебе в школе, техникуме и в институте заочницей она была круглой отличницей. Читать немецкий применительно агентурной работы ей было по началу затруднительно, но на стандартных бланках графы оказались подписаны, и смысл стал быстро понятен. Перечитав данные на своего бывшего почтальона много раз, она с ужасом поняла, что это не просто иногородний станичник, как порой называли эту категорию те, кто принадлежал к казакам. Это был сын разорившегося богатого до революции помещика из Поволжья, который не сумел в 1919 году бежать из Новороссийска за границу, заболел тифом и остался на Кубани под совершенно чужой фамилией и именем, с другой биографией и паспортом. Теперь "Порфирий Егорович" выдал гестапо парторга совхоза, несколько евреев. Таких, поступивших на службу к врагу из станицы и ближайших хуторов, было семь человек. Людмила была просто потрясена.

- Как же так, что за неполных три месяца оккупации, столько людей согласились перейти на службу врагу, чаще всего добровольно. Такие записи тоже были. Вот фамилия известной в станице учительницы, да что в станице, о ней не раз писала краевая газета, а это же фамилия первого в районе корреспондента многотиражки! В графах о работе, проделанной агентурой, не всегда были записи, где-то в карточках было пусто, где-то они были сделаны простым карандашом, и стоял знак вопроса. Не ужели такую же карточку завели бы на меня, согласись я работать в прежней должности у немцев? - с ужасом подумала она.

Вот та карточка, что недавно читал командир:

- Скворцова Дарья Ивановна. Как, она была осуждена? За растрату и за критику Сталина? В тридцать седьмом? Да она же врёт! Она всё время, сколько помнит Людмила, с тридцать седьмого бессменно была заведующей рабочей столовой в станице, и её ни разу не судили. Это она сама придумала! Чтобы войти в доверие немцам придумала сама!- повернув карточку с обратной стороны, где значился "черный актив" она с ужасом увидела свою собственную фамилию.

- Начальник почтового отделения, комсомолка, жена командира Красной Армии. Тут же взяла снова карточку почтальона Порфирия Егоровича.

- Так и он её тоже упоминал, - сразу не обратила внимания.

- Муж - командир взвода. Роты дивизии НКВД. Последняя приписка сделана сбоку, трудно прочесть, на русском:

- Им. Дзержинского. Вот лиса ее почтальон!- дальше:

- Славин Эммануил Зиновьевич. Начальник почты. Еврей. Репрессирован в 1937. Служил в разведупре РККА. Декабрь 1941- призван на фронт. На русском:

- Вероят. по св. спец. - Люда отдала карточки старшине, дышать было тяжело, кровь стучала в висках. Тут её взгляд попал на лежавшую на земле сложенную в несколько раз газетную вырезку, вероятно, она выпала их карточек. Подобрав и развернув её, она сразу же узнала фотографию из газеты "Правда" за февраль 1942 года. Тогда, разбирая кипы газет и журналов в отделе доставки, женщины обратили внимание на фотографию большой группы награжденных военнослужащих вместе с М.И. Калининым. Один из запечатленных очень походил на её мужа, Игоря. Точно утверждать, что это он, было довольно трудно, на заднем плане в групповой фотографии было видно плечо и часть лица. Надпись под фотографией ничего не могла пояснить. Из неё выходило, что это бойцы и командиры Красной Армии Западного и Калининского фронтов, отличившиеся в боях за Москву. Людмила тогда спросила Игоря в письме об этой фотографии, однако он ответил ей, что это не он. Успокаивал, что он на фронте не был.

А тут снова попалась эта газета, только теперь в гестаповской картотеке и лицо было обведено кружком простым карандашом.

- Их нужно сохранить, даже ценой нашей жизни!- с этими словами она опустилась на скамейку рядом с командиром, сделанную из доски, положенной на два больших земляных кома. Тот протянул ей сигарету:

- Попробуй, может, полегчает.

Она никогда не курила ранее, даже не пробовала. Сейчас от первой затяжки разразилась кашлем, из глаз хлынули слёзы. Успокоившись, она затянулась раз, затем ещё. Голова закружилась. Стало на мгновение даже приятно. Потом её вырвало.

- Товарищ командир! Вы не представляете, какая это гадость! Да нет, не сигареты, а это! - она ткнула в пачку карточек. Матросы, наблюдавшие со стороны за происходящим, понимающе кивали, кто-то произнес фразу:

- Расстрелять бы всю эту мразь! Без суда, выловить и расстрелять! Старшина поднялся, поправил ремень на широченных, некогда черных, а сейчас неопределенного цвета брюках, которые стали явно велики:

- Нет, братишки, не наше это дело. Должен быть суд. Пускай разбираются. Кто-то действительно работал на врага, своих предавал, а кто-то попал, может быть случайно, заставили эти гады. Нельзя всех под одну гребенку! - рассудительно добавил:

- Хорошо бы немцы поверили, что картотека сгорела и не в наших руках! Они ведь нас в противном случае с того света достанут, всех карателей с Кавказа бросят, чтобы выловить нас и найти эти карточки. Никифоров, а что там ещё было в сейфе?

- Да темно было, товарищ старшина! Вы же знаете. Ключ в двери, открыл, сунул руку, думал там что-нибудь интересное. Ну например,... - он невольно пустился в рассуждения.

- Деньги, золото... - вставил кто-то.

- Да на черта нам сейчас деньги, золото! Что ты на них купишь и у кого? Думал какой-нибудь заморский коньяк или виски там... - постепенно начинало "нести" Никифорова.

- Так ты же не пьёшь, Игореха!

- Вот-вот, и я про тоже. Представляете, разбить бутылку такого дорогого напитка, чтоб те немцы, когда проснутся сильно-сильно горевали! Тут грохнул взрыв хохота. Скопившееся напряжение выходило наружу. Братия, как они себя называли, буквально согнулась пополам в неистовом смехе. Вороны, сидящие на кустах по соседству, с недовольным карканьем поднялись в воздух.

- Во-во, вуроны вурон испужались, - вставил едкую шпильку морячок маленького роста, молчавший всё время, пришивая пуговицу, и ткнул пальцем демонстративно в чёрную спину бушлата. Новый взрыв хохота.

- Ладно, посмеялись, братки. Хорошо. Но нам видно надо сниматься с этой банки и идти дальше в поход. Нельзя нам на мели оставаться здесь. Всё равно немцы будут искать. В этих краях мы о себе ничем не напоминали, но думаю, что фашисты найдут старых грешников, сопоставив этот налёт с прошлыми делами. Не простят они разгром гестапо. Снимаемся с якоря, сейчас, немедленно! - старшина все время говорил с морской терминологией, которая не всегда была понятна женщине.

- Куда на ночь глядя держать курс без компаса и маяка! Может утром все-таки, - недовольно пробурчал чей-то голос из-за спины.

- Может, может, немец все сможет. Вот обложит утром нас, как под Батайском и света белого не увидим больше, - старшина взял Людмилу под руку и отвел в сторону:

- Вот что, красавица, нам нужно отсюда немедленно уходить. Ты местная, может, подскажешь. Хотели мы выйти на позиции наших войск. Есть информация, что немцы не смогли весь Новороссийск взять, по дороге на Туапсе их в горах не пустили. Нам это один раненый пленный немец поведал - при этом указал ногой в сторону свежего едва приметного холмика.

- Сумеешь дорогу показать? - старшина надевал бушлат, застегивая его на все пуговицы.

- Товарищ командир! Здесь неподалеку, ночь ходу, есть хутор, там одна бабуля с моими детьми. Мы можем дойти, пожить денек-другой, отдохнуть. Там нас немцы искать не станут, а потом решим куда идти: на Новороссийск или на Туапсе.

Сдвинув фуражку с крабом на затылок и подумав немного, он сказал:

- Отдых, конечно, это хорошо. Но ты рискуешь своими детьми. Не нужно. Если хочешь, отправляйся сама туда, не держу. Спасибо, ты нам здорово помогла.

Людмила задумалась:

- Бросить в беде, ставших теперь ей родными этих людей, уйти к детям просто так она не могла. Воюют они конечно здорово. Но ведь не знают ничего здесь. Любой из них, в форме, замеченный около жилья, привлечет к себе внимание, а это погоня, гибель. Ей стало жалко их. Она сразу же вспомнила виселицу в центре станицы. Теперь четко понимала, что и самой ей избежать неприятностей с любым патрулем будет затруднительно. Приметы её сообщат по всей округе. Навлекать беду на детей не хотелось. Секлета всё равно узнает о ней и детей не бросит, как нибудь зиму протянет, там что-то изменится.

Её рассуждения поддержал командир:

- Тебе, наверное, самой опасно появляться на хуторах и в станицах. Ловить тебя будут пуще, чем нас всех, пожалуй. О нас они могут только догадываться, мы тут сильно не следили, кроме гестапо. А у тебя побег, убитый полицай, пожар - в первую очередь все это привяжут к тебе. Кто у тебя в станице остался? - за разговором он наблюдал, как собираются его подчиненные.

- Мама, дед мужа. Папа с трудовой армией отошел с нашими войсками. Больше родных никого. Знакомых, конечно, много, - тихо произнесла она.

- Плохо. Старикам ничем не помочь. Может, все-таки обойдется с ними. Так что будем делать, Людмила? - он хотел назвать по отчеству, но забыл его.

- Лукьяновна, - улыбнувшись, вставила она.

- Думаю, что мне следует идти с вами и путь у нас теперь один. Решайте куда?

Старшина почесал кончик носа:

- Чего тут думать, где ближе к морю, все-таки это наша стихия! Там мы не пропадём!

Через несколько минут отряд направился на юг.


8


На третьи сутки перехода отряда моряков разразилась снежная метель, не характерная для этих мест в это время. Снежный заряд был очень сильным. Начавшись рано утром, к обеду мокрый снег лежал десятисантиметровым слоем. Вместо отдыха после ночного перехода люди вынуждены были бороться со стихией. Усталость одолевала всех, влагой казалось, пропиталось даже оружие, от неё укрыться было абсолютно негде. Из плащпалаток и веток кустарника удалось соорудить что-то наподобие маленького сарая без дверей, в котором можно было только стоять. Из-за воды на земле сесть было не на что.

- Будем спать, как слоны, стоя, - пошутил Сойкин.

Через час удалось нарезать хворост на пол. Впереди была река Кубань. Следовало как-то переправиться через нее. Мостов по близости не было, но даже если бы они были, то всё равно через посты немцев отряду не пройти. Необходимо было найти какие-то переправочные средства. Река в месте предполагаемой переправы была широкой и своенравной.

Старшина отправил матроса Никифорова вниз по реке искать лодку или плот. Людмила сама вызвалась пойти вверх по течению. Пройдя около километра, она не встретила ничего подходящего для переправы на своем берегу. На противоположной стороне увидела лодку, привязанную к небольшому кусту. Она уже хотела было пойти назад, как увидела повозку, которую тянула худая белая лошадь. На телеге сидело два немецких солдата. Они о чём-то увлеченно разговаривали, один периодически играл на губной гармошке, пытаясь правильно сыграть какой-то музыкальный фрагмент, который у него не получался. Людмилу они пока не видели. Спрятавшись за невысокий куст, она надеялась, что немцы проедут мимо и не заметят. По всей вероятности, это были интенданты, собиравшие продовольствие для армии по станицам и хуторам, на телеге лежало несколько мешков укрытых брезентом.

Присутствие поблизости Людмилы выдала лошадь, которая негромко заржала, и солдат державший в руках вожжи насторожился и стал крутить головой по сторонам и без труда увидел женщину, прятавшуюся за редкими без листвы ветками, и стал ее подзывать:

- Ком, ком цумир, аусвайс, - это был молодой солдатик лет двадцати пяти, он поднял с телеги винтовку и держал её в руках. Второй солдат был намного старше, толстый в очках. Оружия в руках у него не было. Встречаться с немцами у Людмилы не было абсолютно никаких планов. Она, уходя в разведку, оставила винтовку, из оружия при ней был маленький браунинг, меньше ладони, подарок старшины от моряков в день рождения, о котором она все-таки обмолвилась. В пистолете было всего три патрона.

- Что делать? - мысли роились в голове с бешенной быстротой, но ничего нормального не приходило. Она стояла на месте около куста и не двигалась. Молодой немец слез с телеги, не видя никакой для себя опасности, закинул винтовку на плечо и собирался, как ей показалось, обыскать. Другой немец, тоже слез с телеги и затрусил в противоположную сторону, не очень-то скрывая оправления естественных надобностей.

- Патрон в патроннике, - вспомнила она и сунула руку в карман пальто. Выстрел пистолета напомнил треск сломанного сухого сука. Боль обожгла ее правую кисть - стреляла через пальто, неудобно обхватив рукоять, и затвор поранил большой палец. Солдат заорал от боли.

Люда видела, что пуля угодила в правое предплечье, пробив рукав серо-зеленой шинели. Винтовка свалилась с плеча.

Старый солдат сначала ничего не понял, стоя спиной к происходящему. Отведя полы шинели руками в стороны, раскачиваясь в такт с пяток на носки, продолжал музыцировать. Увидев пистолет в руках женщины, направленный в его сторону, забыв про брюки, побежал прочь. Через несколько шагов упал, запутавшись, вскочил, побежал, снова упал. Молодой солдат весь скривился от боли и, побледнев, готовился к худшему. Людмила, держа пистолет наготове, произнесла по- русски:

- Назад! - затем, вспомнила про немецкий:

- Цурюк!- дождавшись, когда тот отойдет, подобрала винтовку. Сев на телегу, она развернула повозку в сторону отряда и поехала. Через несколько минут была на месте. Старшина выслушал её сбивчивый доклад и сокрушенно качая головой, стал осматривать груз. В трех мешках была пшеница, в двух овес, в одном мука.

- Может, догоним немцев и порешим, - предложил Сойкин.

- Нет!- категорично возразил командир:

- Их всё равно скоро хватятся и по следам на снегу найдут нас. Не будем тратить время попусту.

Никифорову повезло больше - он пригнал лодку, небольшую плоскодонку, в которую больше трёх человек не входило. Поочередно переправились довольно быстро. Лодку привели в негодность, как и ту, что была указана Людмилой, причаленной на левом берегу. Из трофеев прихватили немного пшеницы и муки. Люда взяла кусок желтой прорезиненной ткани, невесть каким образом оказавшийся в телеге, и упаковала в него немецкую картотеку. Командир отряда передал ей в тайне все карточки и наказал никому про них не говорить, пускай думают, что он их выбросил.


9


- Бунчук, казачка! - капитан в форме пограничника неожиданно окликнул её. Она остановилась и вглядывалась в лицо офицера, пытаясь вспомнить, где и когда его видела. Солдат, сопровождавший её, тоже остановился. Офицер подошел ближе:

- Вы с Игорем Бунчуком были в 1940 году летом у меня в Анапе, - напомнил он.

- Я вспомнила, Женя. Вы тогда были заместителем начальника пограничной заставы около Анапы. Вы с Игорем учились вместе в училище, на год раньше закончили, а у нас были два дня свадебного путешествия, - по серому, измождённому лицу Людмилы скользнула улыбка.

- Что вы здесь делаете? - он в недоумении посмотрел на солдата-конвоира.

- С отрядом моряков пробивались на эту сторону гор с оккупированной территории со станицы Старощедринской, встретили партизанский отряд в горах, больше месяца партизанили, позавчера вышли в расположение наших войск. При переходах по тылам немцев и действиях вместе с партизанами от отряда моряков в живых остался только старшина Климов, он сейчас допрашивается контрразведчиками. Партизанский отряд кто-то выдал, мы понесли большие потери в бою с карателями. Командир партизанского отряда не знаем где, среди погибших его не было, партизаны, с которыми мы смогли выйти в отряде новые, нас с Климовым толком не знают. При проверке никто не может подтвердить наше появление в отряде, что мы с октября 1942 года воюем в тылу немцев. Сейчас, как мне пояснил сотрудник особого отдела, кажется по фамилии Сухарев, нас следует направить в фильтрационный лагерь для более детальной проверки, - кратко, как могла, изложила свою печаль Людмила.

- Товарищ капитан! Мне нужно доставить задержанную в фильтропункт. Приказ старшего лейтенанта Сухарева, - начал было солдат.

- Да подожди, ты! - прикрикнул офицер на солдата:

- А Игорь знает, что ты здесь, где он сам? - капитан достал пачку сигарет и протянул машинально Людмиле. Та поблагодарила за сигарету, закурив, сказала:

- От Игоря никаких вестей не имела с июля 1942. До этого он был в Москве командиром роты в ОМСДОНе. До оккупации была начальником почты в станице, дочери скоро будет два года, сыну приёмному тоже два. Они в надежном месте спрятаны, - она вздохнула:

- Теперь сама не знаю, что меня ждет, не верят мне в том, кто я на самом деле. Показали какую-то паршивую оккупационную газетёнку, где моя довоенная фотография из районной газеты и написаны лестные слова о том, как работаю на администрацию немцев. Это фальшивка от начала до конца, но мне верить не хотят, верят этой провокации. Там даже фотография моя в девичестве и сейчас не походит на меня.

- Солдат, женщину сейчас отконвоируешь ко мне в разведывательное отделение, подождешь меня там, понял? Передашь моим подчиненным, кто там есть, чтобы напоили чаем. Сейчас схожу к Сухареву и скоро буду, - с этими словами приложил руку к головному убору.

- Извините, я сейчас!- бросил уже на ходу в адрес Людмилы.

Сидя на стуле в коридорчике разведывательного отделения, Людмила задремала незаметно для себя в тепле. Вот уже два месяца она одна среди мужчин скиталась по немецким тылам. За все это время она ни разу толком не мылась, только несколько раз спала в хатах или сараях, а чаще всего в горах, в лесу. Одежда не стирана, только белье. Сейчас на ней было пальто из старой немецкой шинели, брюки и шапка-кубанка, мужские сапоги на подростка. Весь ее вид напоминал больше нестарого усталого мужчину. Роскошные черные волосы ниже пояса, которые так любил Игорь, пришлось обрезать. Оружие сдали все при выходе на войсковой наряд 32-го пограничного отряда, выполнявшего задачу охраны тыла 47-й армии. Единственное, что она при себе хранила, так это гестаповскую картотеку, плотно увязанную в прорезиненную ткань, перемотанную пластырем, которая была на спине под рубашкой, прижатая ремнем брюк.

Сотрудник особого отдела, к которому она попала сразу же после выхода в расположение советских войск, ей почему-то не стал внушать доверия, не то, что доверия, сразу же возникло какое-то отвращение после его слов:

- Ну, что, надоело бегать по горам-лесам? У хозяев жареным запахло, решили перейти на нашу сторону?

Командиру моряков, старшине Климову, невероятных усилий стоило сдержаться, чтобы не наговорить оскорбительных слов в ответ. Ночь они провели под охраной в каком-то сарае: два партизана, принятые в отряд неделю назад, они с раненым в руку Климовым, дезертир, задержанный без документов солдат, за которым ночью приехал старшина, и какой-то откровенный уголовник. Климов успокаивал Людмилу, что разберутся, проверят их и утром выпустят. Но утром выпускать их никто не стал, лишь через солдата конвоира передали, что её направляют в другое место на фильтропункт, старшину все-таки отвели в госпиталь поблизости для перевязки и оставили там под охраной. Спорить с солдатом было бесполезно.

Капитан Суздалев, начальник разведки 32-го пограничного отряда, заместитель начальника погранотряда по разведке вернулся в штаб злым. Его оскорбило поведение особиста. Вместо того, чтобы разбираться в сути дела, вести дознание, попросту ограничился поверхностным формальным расследованием, доложил вышестоящему начальнику о том, что задержаны немецкие агенты или их пособники. Он уже раньше имел с ним несколько инцидентов по нарушению социалистической законности во время дознания.

- Женя! На кой чёрт тебе нужна эта баба. Есть немецкая газета, есть агентурные данные о том, что она сотрудничала с оккупантами. Партизанский отряд, в который влились моряки, через месяц почти весь погиб. Есть все основания полагать, что она провокатор. Мы шьем дело, делаем дырочку под орденок и всё в ажуре, - сидя в кабинете на стуле, начал было тучный не по годам старший лейтенант в форме НКГБ.

- Слушай меня! Да ты даже не взглянул на фотографию в газете! Смотри! - ткнув в снимок пальцем на лежащий лист оккупационной многотиражки:

- Это же сделано до войны. Здесь девчушка, а у нас сейчас женщина, прошедшая все круги ада! Ты допускаешь, что это примитивная провокация абвера или гестапо. Они просто нашими руками хотят сделать то, что им не удалось! - возбужденно рассуждал Суздалев.

Сухарев недовольно сморщил лоб. Он весь выражал неописуемое разочарование:

- Ну кому нужна сейчас твоя правда? Чего ты эту бабу выгораживаешь, пройдет время, и никто не вспомнит об этом - нет человека и нет проблемы. А тут такой случай: твои солдаты задержали, мы разоблачили, никто разбираться не будет. Трибунал. Либо срок получат, либо расстрел, материала вполне достаточно, - с этими словами он кивнул на бумаги, лежащие на столе.

Лицо капитана-пограничника выражало полное негодование, от чего свежий шрам на лице стал выделяться еще заметнее. Когда-то зеленая фуражка-карацуповка была сдвинута на затылок, чуб волнистых волос вызывающе задрался мокрыми от пота прядями:

- Да ты знаешь, что у неё муж служит в дивизии имени Дзержинского и это, может, сделано только для того, чтобы опорочить его имя, навести подозрения на него? Чтобы такие же охотники за орденами, как ты, не выходя из кабинета "прищучили" очередного "агента врага". Что, ты даже об этом не подумал? Тоже мне, деятель! У меня она! Сами разберемся, если что передадим куда нужно! - гневно хлопнув дверью, выскочил на улицу и почти бегом пошел в расположение штаба отряда.

- Люда! Так вас кажется, зовут, - начал в кабинете Суздалев:

- Давай все рассказывай, только по короче и суть, а то этот друг наш, особист, может подпортить воздух.

Спичка в руках от волнения сломалась, за ней другая. Отчаявшись прикурить, он бросил на стол пачку папирос:

- Кажется мне, что немцы завернули неплохую провокацию вокруг вас! По мере рассказа женщины, которая сбивчиво, боясь пропустить что-то очень важное, взволнованно излагала свою жизнь за последние месяцы, он, не скрывая переживаний, взволнованно ходил по комнате и курил. Уже пачка папирос подходила к концу. Молодой капитан, с глубоким шрамом на лице, совершенно седой, к концу монолога сделал несколько пометок карандашом в клеенчатую прошнурованную тетрадь и тяжело вздохнул:

- Да-а-а, Людмила! То, что произошло с вами, хватит на десятерых!

Люда, наконец, поняла, что сейчас она представляет непосредственный интерес для нашей разведки и контрразведки по тем уточняющим вопросам и дополнениям со стороны офицера. В завершение рассказа она попросила его выйти из кабинета на минуту, пояснив, что ей нужно достать кое-что, спрятанное на теле. Евгений со словами:

- Да, да, конечно, - несколько удивился, что не все сказано и покинул комнату. Когда же зашел назад, то увидел в руках у Людмилы пакет из прорезиненной ткани. Распоров перочинным ножом упаковку, офицер долго не мог поверить своим глазам: он держал в руках картотеку отделения гестапо по трем районам Краснодарского края по довоенному административному делению. Такое не может присниться в самом хорошем сне ни одному контрразведчику.

- Кто такой Глушко, Людмила Лукьяновна? Вы несколько раз упоминали эту фамилию, - спросил капитан, снимая телефонную трубку с рычагов. Людмила ответила:

- Предатель, полицай, мой сосед. Его не убили матросы только из-за того, что он не был мертвецки пьян на дне рождения шефа гестапо и ушел спать домой, что он её хотел забрать к себе в жены, а после отказа отвел в управу.

Евгений попросил назвать его приметы, Людмила назвала. Сопоставив их с данными на одного из осведомителей Сухарева, он понял, что это двойной агент, который успешно работал сейчас как на немцев, так и на своих.

Теперь задумался уже капитан Суздалев. В его руках бесценный материал, но как с ним поступить? Отдать Сухареву, с которым он вынужден был контактировать в силу должностных обязанностей или распорядиться самому? Он через дневального вызвал старшину разведчиков и распорядился:

- Немедленно организовать баню вот для этой женщины. Подобрать ей комплект подменного обмундирования, обувь, обеспечить ночлег в санчасти.

- Людмила Лукьяновна! После бани я жду здесь, старшина вас проводит. Вашего командира скоро тоже доставят сюда. Вы просто не представляете, какой материал вам удалось добыть!

Такого наслаждения Людмила, кажется не испытывала за всю жизнь. Баня! Простая солдатская баня, сделанная из плохо ошкуренных бревен и природного камня сотворила, казалось, чудо. Очень скоро из усталой и изможденной, пропахшей потом и дымом костров, произошло перевоплощение в жизнерадостную и энергичную женщину, даже думать стало легче. Укрывшись простыней, она в ворохе старого застиранного обмундирования выбрала себе брюки, гимнастерку, пару нательного белья и портянок. Через десять минут старшина принес пару новых солдатских кирзовых сапог и шинель, которая волочилась по полу. Склонившись, он отрезал лишний кусок ткани и через несколько минут осталась проблема с прической. Волосы после мытья стали настолько пышными, что солдатская шапка, взятая по размеру, просто лежала над головой.

Когда Людмила, осторожно постучавшись, зашла в кабинет разведчиков, тот дышать там было не чем. Два офицера о чем-то увлеченно разговаривали, дымя табаком, рассматривая гестаповскую картотеку. Прихода женщины они просто не заметили, ей пришлось нарочито кашлянуть. Тут они оторвались от бумаг: "Вот, виновница нарушения нашего спокойствия!" - торжественно представил вошедшую женщину капитан Суздалев:

- Присаживайтесь!- и указал на стул рядом.

- Это начальник особого отдела армии Шлемов Юрий Николаевич, - капитан представил мужчину лет пятидесяти в военной форме без знаков различия, плотного телосложения, с большой круглой головой, коротко остриженного. Светло-голубые глаза с любопытством разглядывали молодую женщину:

- Вот работенку задали вы нам! На несколько месяцев, а то и лет хватит разбирать наследие это Курта. Так вы знаете Эммануила Зиновьевича!?- толи с вопросом, толи с восторгом произнес Шлемов.

- Конечно, - ответила Люда:

- В декабре сорок первого он ушел на фронт. До этого был начальником почтового отделения. В 1938 году принимал меня на работу.

- И прозвище его знаете тоже? - в вопросе звучало нескрываемое лукавство.

- Да, Моня! - не совсем понимая происходящего, ответила женщина.

- Женя! Трубу! - особист взял трубку телефона.

- "Чеснок"? Дайте мне "Янтарь". "Янтарь?"- пригласите к телефону Сто Седьмого, - он выжидающе, подмигнув, смотрел то на Людмилу, то на Суздалева.

- Сто Седьмой?" Я " Ясень!" Здравствуйте! Вы там не одурели от работы? Предлагаю вам отвлечь мозги от изрядно надоевших проблем. Спасибо, что напомнили. Вам такое имя и отчество ни о чём не говорят:

- Людмила Лукьяновна? Да, да Бунчук. Она у нас с "сороковым". Вообще-то с вас бутылка самого дорогого на нашем побережье коньяка. Что, через час? Нет, вы ошибаетесь, ваша плата за нужную для вас информацию просто мизерная. Через сорок минут максимум, такса начинает расти с опозданием на минуту по бутылке. Всё! Ждем!- положив трубку телефона, выдохнул и возбужденно добавил:

- Не верит! Видите ли, боится розыгрыша! Ох уж этот сухарь, Моня!

Через несколько минут привели старшину второй статьи Климова. По-уставному представился, увидел Людмилу в военной форме, без знаков различия и сразу всё понял. Он не слышал, что говорили офицеры, обращаясь к нему. По его обветренному до черноты лицу катились нескрываемые слезы радости, оставляя светлые полоски. Еще несколько мгновений он был не в состоянии произнести ни слова, просто стоял замерев. Потом подошел к Людмиле, которая поднялась, обнял её и поцеловал, затем долго тряс руки офицерам, благодарил:

- Я всегда верил, что справедливость восторжествует. В память всех моих погибших братков, хоть кто-то должен знать правду.

Потом было скромное армейское застолье. Старшина по памяти перечислил всех погибших из его отряда, стоя помянули водкой, разлитой по солдатским кружкам. Отметили начало освободительных сражений на Северном Кавказе.

Людмила про себя заметила, что к ней отношение, как к настоящему солдату, воину. Прибывший Эммануил Зиновьевич, в звании подполковника также не скрывал своей радости от встречи со своей бывшей подчинённой. Славин не был удивлен теми событиями, что произошли в станице:

- Война, война! Она как лакмусовая бумага, проявляет то, что раньше не было видно в мирной жизни. Вообще-то в тебя Людмила верил всегда, но даже предположить не мог, что столько выпадет напастей. Он поинтересовался её дальнейшими планами, узнав, что семья так сильно разбросана, предложил пока поработать здесь:

- Всё равно твоя станица пока под немцем. Куда ты сейчас подашься? Найдем временную работу здесь. Поможем!

Шлемов, слушая Эммануила Зиновьевича, предложил работу у себя в отделе, на что Людмила ответила вежливым отказом:

- Всё-таки хочу работать по специальности, а вас хочу попросить хоть как-то быстрее сообщить мужу, что мы все живы-здоровы. Ведь у вас это, наверное, возможно. Боюсь, он там переживает, да эта ещё газетёнка, не дай бог, попала к нему в дивизию!

Выслушав просьбу Людмилы, особист обещал дать телеграмму комдиву немедленно, а насчёт её работы попросил не торопиться:

- Вам всё равно придется ещё не один день поработать на следствие и, главное, подробнее описать. То, что сделали немцы на оккупированной территории, нам ещё только предстоит расследовать. Ваши показания, как свидетеля, потерпевшего, очень важны. Надеюсь, вы поняли, что у войны есть другое лицо. Бои идут не только на фронте, они есть на оккупированной территории, в нашем тылу, в душе каждого. Враг наш многоопытен, использует весь арсенал: шантаж, провокации, подкуп и многое другое - всё это делают у него настоящие специалисты. Ведь не случайно за вашим отрядом, затем и партизанским, шла настоящая охота. Это при том, что немцы, не были до конца уверены, что картотека у вас. Думаю, они все-таки верят, что она сгорела. Иначе, прав был старшина Климов, не выпустили бы вас живыми с такой ценной информацией.

Вообще, Людмила Лукьяновна, я обращаюсь к вам с одной просьбой, - сделав паузу, посмотрев пристально на опустившую голову женщину:

- Именно настоятельной просьбой, так как приказать вам не могу, помочь в том деле, в которое вы уже оказались втянуты, возможно, против вашей воли. Речь не идет об оказании помощи нам в выявлении того провокатора, который выдал партизанский отряд. Это не будет направление вас снова в тыл к немцам. Речь идет о том, чтобы вы согласились некоторое время провести в фильтрационном пункте. Тот агент-двойник, которого мы подозреваем, должен быть уверен, что мы не сомневаемся в его надежности. Ваше появление на свободе насторожит его, и он может скрыться. Сейчас у нас нет прямых доказательств его виновности в гибели отряда с одной стороны, с другой, нам хотелось бы выйти на его связи, на тех людей, что связаны с ним, на руководство за линией фронта.

Враг отступая, будет оставлять свою агентуру. Хотелось, чтобы ему руководство поверило, было спокойно, что он не провален и оставило здесь как резидента со всеми связями, материальными средствами, а мы потом за короткий срок вырвали бы весь этот бурьян сразу.

Взяв за локоть, он вывел её в другую комнату:

- Видите ли, Людмила Лукьяновна, у нас есть одна особенность, про которую я не в праве вам говорить. Учитывая, что вы жена командира, прошли серьезные испытания, и мы доверяем вам, скажу, что через Глушко мы внедряем в гестапо своего человека. Арест Глушко или недоверие с нашей стороны ему, может сильно навредить делу. Пусть немцы пока ему верят.

Понимаю, что вы пережили очень много, не отдохнули, но если вы в принципе согласитесь, то затягивать с этим нельзя. У тех, кто сейчас проходит фильтрацию и сидит в камере не должно быть сомнения, что вы предатель.

Мгновенно на плечи как будто легла неимоверная тяжесть, стало противно от мысли, что некоторое время опять придется провести в камере. После столь долгожданной, но короткой радости, побыв в тепле, в чистой одежде, снова в грязь, в холод, в вонь? Люда закрыла лицо руками и глубоко вздохнула и замерла прямо в дверях, прошла в комнату, где начался разговор и села на стул.

- Людмила! - к ней вплотную подошел Эммануил Зиновьевич:

- Помоги! Знаю тяжело тебе сейчас. Натерпелась, настрадалась, отдохнуть нужно. К сожалению, время работает не на нас, - он обнял её руками за плечи:

- Надо, Люда, надо!

Она поднялась со стула:

- Где моя одежда, сожгли, наверное?

- Вот молодец! Да припасли ваши лохмотья, специально оставили. Сейчас вас приведут в порядок, подмажут, подкрасят, чтоб не было видно следов бани, дадут инструкции, как себя вести в камере, на кого обратить внимание. Максимум пару дней вы там побудите. Потом отсюда мы вынуждены будем вас удалить подальше. Пусть у врага сложится мнение, что вас арестовали, осудили и отправили куда подальше, - с нескрываемой радостью произнес Шлемов.

- Куда меня отправят потом? - с тревогой произнесла Людмила.

- Постараемся найти достойное место, вы же жена командира, для начала в Сочи или Адлер подлечиться на недельку-другую, а там найдем какую-нибудь работу на время, пока не освободили ваши края от фашистов.


10


За окном по-зимнему лениво шумело море. Она проснулась почти в обед, пробыв в забытье почти сутки. Шлемов сдержал своё слово - после трёх дней отсидки в камере, допросов для видимости, а на самом деле показаний по всем её жизненным передрягам на оккупированной территории, она оказалась под Адлером в санатории для высших должностных лиц НКВД и НКГБ. Как пояснил приветливый персонал этого небольшого заведения, здесь иногда бывал Берия, Серов, Меркулов, Кобулов и другие. Ей с придыханием называли фамилии высокопоставленных лиц, которые она не слышала раньше никогда. Это было заведение, которое, несмотря на войну, не было перепрофилировано, как все санатории под госпиталь. Даже сейчас здесь отдыхало и лечилось несколько весьма важных персон.

Она строго придерживалась тех инструкций, что ей давал Юрий Николаевич: ни с кем не общаться, никуда не ходить, ничего не рассказывать о себе, кроме составленной легенды, согласно которой она была дочерью погибшего за рубежом важного советского разведчика-нелегала, проходившей лечение по причине психического заболевания. Собственно её об этом никто не расспрашивал. Сейчас принесли обед на подносе прямо в одноместную палату. Помещение это палатой можно было назвать с большим трудом. Это был настоящий номер "люкс", с дорогой тяжелой чёрной мебелью, телефоном, по которому не куда было звонить, с радиоприемником, какие она видела только в Москве перед войной в огромном магазине.

В тени, ближе к входу в кадке стоял фикус. Глядя на его, она вдруг вспомнила такое же растение дома у мамы. Тот цветок Игорь один раз едва не сбил, кружа её на руках в тесной комнатке. Она тогда, будучи совершенно пьяной от счастья и радости, кричала:

- Поставь меня на место, я же большенькая!

Он не хотел слушать совершенно ничего, носился по комнате с ней как с пушинкой:

- Да ты же невесомая, ты легче перышка, прелесть ты моя!

От нахлынувших воспоминаний стало очень приятно:

- Вот бы здесь хоть на денёк побыть вдвоем с любимым!

По дороге в санаторий капитан Суздалев, которому поручили её устроить, сказал, что муж в Москве, живой и здоровый. Ему там особисты сообщили, что с женой все в порядке, она как беженка находится в тылу Приморской группы армий Закавказского фронта. Заехали на небольшой рынок, где он на банку тушёнки и булку хлеба выменял ей платье, туфли, которые до войны стоили бы, наверное, половину зарплаты.

Сейчас можно было написать письмо и отправить по почте, понятно, не сообщая того, что с ней произошло.

Она попросила принести бумагу и ручку и собралась написать Игорю письмо. Пребывая в тяжких раздумьях, она не знала с чего начать: за неполных три месяца прошла целая жизнь, но писать обо всём нельзя, да и разве обо всём расскажешь?

За окном, не смотря на начало января, снега не было вовсе, зеленели туи и кипарисы, раскидисто одиноко вдали от других растений стояла небольшая пальма, по пустынным аллеям изредка проходили отдыхающие и персонал санатория. После войны всё вокруг казалось каким-то неестественным, придуманным. О войне только напоминали заклеенные крестами бумажных полос стекла окон, да военный корабль на якоре в миле от берега.

Перед глазами то и дело проплывали картины последнего боя партизанского отряда.

Моряки на партизан вышли случайно, пробираясь к побережью. Климов теперь вёл людей днем, ночью в горах ходить было невозможно. Все понимали, что через несколько переходов они выйдут на позиции своих войск. Единственное, чего боялся командир, так это наткнуться на позиции немцев при движении по горам.

Партизанский отряд был небольшим, всего четырнадцать человек. Руководил им первый секретарь райкома партии. Военных в числе партизан не было вовсе, оружие было в основном немецкое, подобранное на местах боев. Выход моряков на отряд был неожиданным для партизан, охранения никакого не встретили, только часовой у костра. Бывший школьник, путавшийся от холода в чёрное длиннополое пальто, когда матросы подошли, вплотную неожиданно спросил:

- Вы кем будете?

После этого он разбудил командира отряда, который спал в шалаше и не скрывал радости от появления военных. Через несколько часов Климов всё знал об отряде, что они местные жители, что периодически бывают дома, приносят продукты, вести.

Активных действий отряд не предпринимал. По сути они просто прятались в лесу и в горах по причине того, что это были люди, которым нежелательно встречаться с оккупационными властями. Они по различным причинам не попали в армию, и сейчас не готовы были совершить переход через горы в расположение советских войск из-за боязни боестолкновения с врагом. Климов сразу же предложил перейти в расположение Красной Армии, но командир партизанского отряда возразил, что у него задание от советского командования по сбору разведывательных данных. Раз в две недели бывает связной, с которым они отправляют всё, что сумеют разузнать о немцах в округе. Фашистские гарнизоны были небольшими по численности, в основном тыловые подразделения, которые занимались сбором продовольствия. Боевых частей по близости не было. В ближайших населенных пунктах немцы оставили колхозы и совхозы, чтобы те своевременно поставляли зерно и мясо для немецкой армии, за порядком следили несколько полицейских. Переночевав в партизанском отряде, моряки засобирались идти на встречу с частями Красной Армии, но командир партизан просто взмолился, чтобы их хотя бы чуток научили военному делу, что у них даже не все стрелять умеют, чего говорить о другом. Климову стало жалко этих абсолютно неподготовленных в военном отношении людей. Остаться в партизанском отряде вынудило и старое ранение Андриенко. Зарубцевавшаяся рана от длительных переходов вновь открылась, и ему самостоятельно двигаться было очень тяжело.

Две недели матросы учили небольшой партизанский отряд военному делу: стрелять, передвигаться на поле боя, маскироваться, метать гранаты, вести разведку, копать окопы. Людмила тоже была привлечена к этому, учила делать перевязки, как эвакуировать раненых. Организовали охрану и оборону лагеря. Приняли клятву партизана, своего рода военную присягу. Людмила была в строю среди всех и дрожащим от волнения голосом также читала слова клятвы, а потом расписалась на листе бумаги напротив своей фамилии.

Командир партизанского отряда был очень доволен и уговаривал старшину организовать вылазку на какой-нибудь гарнизон немцев, попробовать силы. Однако командир моряков не торопился в этом деле. Из станицы принесли карту Краснодарского края, и теперь он несколько вечеров при лучине тщательно изучал её, наносил всю известную партизанам обстановку, что-то измерял ученическим циркулем, периодически совещался с командиром партизанского отряда. По его мнению, совершать с этого места какие-либо действия, кроме разведки было опасно, поблизости проходили дороги и немцы могли подтянуть силы для их ликвидации гораздо быстрее, чем они успеют вернуться на базу. Нужно было менять место расположения отряда, долго находиться здесь становилось опасно. То, что их не тревожил враг, объяснялось прежде всего их бездействием.

На другой же день командир послал матроса Никифорова для выбора места новой базы партизан. Конечно, эти действия старшины не нашли особого одобрения у большинства партизан, привыкших периодически бывать дома, но введенная дисциплина в отряде не позволяла им уже жить по привычке. Два дня вели разведку по выбору объекта атаки партизан: наблюдали за дорогами, станицами, большая же часть людей переносила на новую базу в труднодоступный горный массив имущество и запасы, которые за один раз унести было невозможно. Связной от штаба Приморской армии не появлялся, командир партизан начал беспокоиться. Старшина рассудительно предложил оставить на старой базе одного человека, чтобы обменяться информацией, а новую базу не показывать никому. Поколебавшись, командир партизан согласился.

Людмила, как имевшая высшее образование и аккуратный почерк, была выбрана старшиной для написания донесения в штаб армии. Сообразительный паренек из местных жителей был оставлен на старой базе и через два дня вернулся в новый лагерь. На связь с ним вышел новый связной, объяснив, что прежний был ранен немцами и ещё долго не сможет ходить, оставаясь на лечении за линией фронта. Условились связь держать через тайник под одной из скал письменными донесениями.

Около недели шло обустройство нового лагеря, были сделаны теплые шалаши для проживания, кухня, столовая-навес, сложен из бревен и камня штаб отряда. В это же время Никифоров с тремя партизанами уничтожил несколько километров проводной связи вдоль дороги и устроил засаду на связистов, которые выехали на ремонт поврежденной линии. Было убито трое солдат и сожжена машина. В лагерь принесли три винтовки, полевой телефон с катушкой проводов и три шинели. Из одной Людмила сделала для себя пальто. Остальные шинели были оставлены для использования при необходимости в обмане врага. Это была первая победа партизанского отряда, пусть и небольшая. Командир собрал по этому поводу короткий митинг и поздравил всех.

Как-то при возвращении из разведки из ближайшей станицы старший доложил о том, что оккупанты в ближайшее время готовят обоз для транспортировки продуктов для немецкой армии. Решили устроить засаду километрах в пятнадцати от этой станицы, чтобы враг не подумал, что это сделали местные жители. Климов просчитал возможности партизан, весь расчет делался только на внезапность, силы могли оказаться неравными. Какой будет охрана у врага? У партизан не было ни одного пулемета, гранат всего около десятка. Группу захвата составили матросы, остальные же обеспечивали их действия. Но опасения были напрасными, обоз сопровождали всего десять человек, из них немцев было только двое, а остальные местные полицаи и безоружные возницы из казаков, перешедших на службу оккупантам.

Нападение матросов в черной форме было настолько неожиданным, что всё обошлось почти без стрельбы. Захвачены были двенадцать подвод с пшеницей и овсом. Немцы и полицаи сложили оружие. Часть зерна взяли себе, а остальной хлеб заставили везти обратно в станицу и раздать местным жителям. Возницы заупрямились, боясь репрессий со стороны немецких властей, но успокоились, когда их для вида связали. Но что делать с немцами и полицаями?

- Отпустим. Не убивать же безоружных, - Климов внимательно посмотрел на задержанных.

- Заберем у них документы, оружие, и пусть топают к своему начальству, рассказывают, что в тылу у них теперь есть партизаны и им покоя уже не будет, - подвел он итог.

Весть о появившемся партизанском отряде мгновенно облетела всю округу, теперь на въездах и выездах из станиц появились посты из полицаев, оккупанты перестали ездить мелкими группами. Осведомители из населенных пунктов предупредили о возможном появлении карателей. Скоро из станиц и хуторов стали приходить нерадостные вести, немцы за каждого убитого солдата обещали расстреливать десять местных жителей. Было решено перенести активные действия подальше от базы и тех станиц, которые были поблизости и поддерживали отряд. Теперь, чтобы сделать засаду или просто обстрелять колонну врага, партизанам приходилось уходить иногда чуть ли не за пятьдесят километров.

Один раз после удачной засады на машину немецкого офицера и сопровождавший его грузовик удалось захватить исправный радиоприемник на батарейках. На другой день слушали Москву и узнали о том, что идёт контрнаступление советских войск под Сталинградом, что в окружение попало большое количество немецких войск. Это было самая радостная весть. Весь день и всю ночь готовили вручную листовки. Бумаги не хватало, писали на обратной стороне немецких объявлений и листовок, на оберточной бумаге, обоях. После этих листовок немало местных парней стало проситься в партизанский отряд. Через связного в одной из станиц передали немецкий пулемет, заметно больше стало поступать продуктов. Все партизаны приободрились, активно работали по обустройству нового лагеря.

Командир партизанского отряда сожалел о том, что не было нормальной связи с военным командованием. Обмен информацией через связного был очень долгим. Все ценные сведения через две недели утрачивали значение. Таким образом, двухнедельная работа партизан по разведке врага становилась ненужной. Отряду для диверсий в тылу врага необходима была взрывчатка, специалисты-подрывники. Пока же отряд о себе изредка напоминал повреждениями телефонной связи оккупантов, засадами на мелкие группы врага.

Командир моряков откровенно собирался пробиваться через горы к войскам. Вопрос оставался лишь за тем, на каком направлении выходить и как удачнее обойтись без потерь. Все уговоры о подготовке и обучении бойцов партизанского отряда сводились лишь к некоторой отсрочке перехода. Удалось договориться, что после Нового года моряки будут выходить в расположение войск, связной постарается об этом проинформировать командование армии.

Глядя на море из окна комнаты, перед глазами молодой женщины против воли отчетливо виделось то печальное утро. Командир моряков решил сам сходить в разведку в близлежащий хутор, в котором было мало жителей, но не было там и полицаев. Местные жители поддерживали отряд, чем могли. У него возникла идея создать там промежуточную базу для оперативных действий в тылу немцев. Удаленность отряда от коммуникаций врага выматывала партизан длительными переходами, каждый день шел снег. Белое покрывало уже было больше десяти сантиметров в предгорье, в горах же местами вообще можно было провалиться по пояс.

Местные жители успокаивали, что это не надолго, через месяц-полтора снег мог стаять, остаться лишь местами только в горах. Выбор промежуточной базы командир партизанского отряда одобрил. Людмила тоже засобиралась с разведчиками в хутор, в душе ей хотелось хоть что-то услышать от местных жителей об обстановке в родном районе, съедала тоска по оставленным детям, беспокоила судьба матери. Ей поручили побеседовать с женщинами хутора, собрать что-нибудь из перевязочного материала. Пока все партизаны были живы-здоровы, но понимали, что если будут бои, то будут и раненые.

До хутора собирались добраться за день пути, но не предполагали, что выпадет много снега. После утомительного перехода, решили заночевать в небольшой горной лощине, со всех сторон окруженной лесом. Группа, возглавляемая старшиной, была небольшой, всего пять человек: опытный разведчик Никифоров, Людмила, считавшаяся настоящим партизаном и двое молодых парней, вчерашних школьников, местных жителей, всего неделю бывших в отряде. Спали у костра на куче хвороста, укрывшись плащ-палатками и одной казачьей буркой, по очереди поддерживая огонь.

С рассветом тронулись. Путь пролегал недалеко от шоссе. Чтобы облегчить трудную дорогу, решили выйти на хребет, там меньше было снега и идти стало заметно легче. Через час пути Никифоров первый увидел колонну автомашин, двигавшуюся в их сторону. Сомнений не было - немцы идут в горы, в сторону лагеря.

- Эх, предупредить бы своих! - выдохнул разведчик:

- Командир! А может быть, дадим бой, спасем отряд.

Климов смотрел в бинокль и считал машины:

- Двадцать пять грузовиков, две бронемашины, конца колонны не вижу, наверное, есть еще, - покачав головой, продолжил:

- Через пять минут после нашего первого выстрела в живых из нас останется один-два. Через полчаса немцы пойдут дальше, стрельбы же в лагере никто не услышит, далеко. Кроме нашего отряда, там нет никого, - грустно подытожил он.

- Товарищ старшина! - по-военному обратилась Людмила.- Ведь хоть что-то нужно сделать, нельзя чтобы они просто так перебили всех.

- Пулеметчик! - старшина обратился к рослому безусому юнцу,

- Сколько патронов у тебя?

Паренек, который передал немецкий ручной пулемет в отряд, добился, чтобы его назначили пулеметчиком, чуть замешкавшись, ответил:

- В ленте пятьдесят и в кармане двадцать два.

Командир и сам знал об этом:

- Не густо. Пулемет отдай Никифорову. Никифоров! Пропусти всю колонну и врежь по последней машине всю ленту. А тебе, - обращаясь снова к пулеметчику, - Подбери ленту и снова снаряди, но больше ни одного патрона не стрелять. Остальным вот прямо с этого места разрешаю тоже по последней машине из-за деревьев расстрелять по одной обойме патронов к винтовке и по одному магазину к автомату. По команде отходим вон на тот противоположный склон.

Голова колонны спустилась в лощину и на некоторое время пропала из виду, теперь уже отчетливо стал слышен надсадный гул моторов. Вот уже из-за небольшого поворота показался первый грузовик. Старшина за эти несколько минут успел подойти к каждому, проверил установку прицела и еще раз напомнил, что стрелять только после того, как откроет огонь пулеметчик, сам же с Никифоровым занял позицию чуть поодаль и наблюдал за колонной. Теперь уже без бинокля можно было разглядеть не только машины, но и лица водителей и сидевших с ними рядом. Машины шли медленно, без походного охранения. В середине походного порядка шли два бронетранспортера, похоже, что в них ехал штаб, укрытый в кузове брезентовым тентом. Вдруг в кузовах машин все заметили не немцев в шинелях и касках, как это было в первых машинах, а людей в казачьей форме, но с немецкими знаками различия. На головах у них были папахи, поверх шинелей красные башлыки, некоторые из них курили в кузовах.

- Вот сволочи! К немцам на службу пошли. Оказались бы они в последней машине! - задиристо произнес молодой парнишка, оказавшийся рядом с Людмилой и тщательно примерялся к немецкому автомату.

От долгого ожидания стали затекать руки, ног в снегу уже не чувствовалось, а колонна ещё ползла и ползла. Вот показался последний автомобиль, поравнялся с позицией пулемётчика и заунывный гул был нарушен длинной очередью. Было видно, как рассыпалось лобовое стекло и водитель безжизненно уткнулся лицом в руль, машина вильнула несколько раз и не имея управления сползла на обочину, уперевшись в придорожный камень. Из кузова стали выпрыгивать казаки и тут же падали, сраженные пулями. Расстояние было небольшое, метров сто. Крутой склон, заросший лиственными деревьями прикрывал стрелявших.

Людмила видела, что первая пуля выстрела прошла мимо, перезарядила винтовку и снова прицелилась в фигуру перебегающего казака. Вот он залёг, стал высматривать откуда стреляют, но так и не успел. Толчок отдачи в плечо, голова в черной папахе пропала в снегу. Больше стрелять она не успела. Старшина тряс её за плечо:

- Все! Уходим! Быстро!

Тут она увидела, что из-за поворота вылез ещё один бронетранспортер. Это была серо-зелёная, гробовидной формы полугусеничная машина. В кузове появилась голова пулемётчика, и ствол хищно начал искать жертву на угрожающем склоне. Через мгновение смертоносная трасса стала метаться по кустам и деревьям.

В следующее мгновение Люда заметила, карабкаясь на спасительный хребет, что Никифорова пытаются нести за подмышки двое парней. Его голова безжизненно упала на грудь. Обернувшись назад, заметила, что старшина из пулемёта достреливает всю ленту до конца короткими очередями и не позволяет неприятелю организовать преследование. Она подхватила два автомата и вместе с партизанами скоро преодолела хребет. Погони не было, хотя отчетливо слышно, как кричат раненые, ругаются на русском и немецком где-то недалеко внизу.

Остановились. Тело Никифорова положили под зеленоватый ствол граба. Он был ещё живой, приоткрыл глаза, увидел Людмилу, улыбнулся и безжизненно сник. Из-под него на снегу расплывалось неестественно алое пятно. Слезы и сейчас от воспоминания текли сами по себе. У неё на глазах погиб почти родной человек, который когда-то спас её. Не смотря на молодость, в свои двадцать лет он хватил войны через край. Всё время был разведчиком, всегда ходил на самые рискованные задачи. Часто проявлял инициативу, лез в самое пекло и всегда оставался целым. Он был душой отряда моряков, казалось, что никогда не уставал и не унывал. В неуязвимость этого молодого матроса постепенно поверили все. Его хранила судьба, как говорил сам:

- Я у маменьки один, мне никак нельзя её огорчать своей гибелью, она за меня всегда молится.

Теперь они вчетвером склонили головы над последним пристанищем матроса Игоря Никифорова, сложенном из камней среди леса.

Оказалось, что старшина Климов, прикрывая отход группы, был ранен в руку. Сразу этого он не заметил, когда присоединился к остальным, все обратили внимание на стекающие капельки крови с рукава телогрейки.

Поздно вечером колонна немцев проследовала обратно, на другой день они после тщательной разведки подошли к лагерю. Климов Людмилу не подпустил близко к тому месту, что когда-то было базой. Ей и так было видно, что все шалаши сожжены, строения, которые они возводили три недели, разрушены, над поляной совсем недавно витала смерть, её страшный запах и следы были повсюду. Сомнений не было - кто-то выдал место расположения партизанского отряда. Этот кто-то хорошо знал расположение охранения, и каратели напали одновременно на посты и на сам лагерь, предварительно обойдя их. Погибли все, силы были явно неравными. В бессильной ярости враги изуродовали тела погибших до неузнаваемости, издевались над ранеными, добивая их. Среди погибших не оказалось только тела командира и одного партизана из новеньких. Ночевать в лагере не решились, отошли подальше. На следующий день хоронили погибших в одной яме, присыпав чуть-чуть тела не промёрзшей землёй, камнями и ветками.

Решили переходить линию фронта, оставаться около лагеря было опасно. Тот, кто выдал отряд, безусловно, знал, что в лагере были не все, что среди погибших не было командира моряков, нескольких матросов и партизан, а также женщины, о существовании которой уже знали в ближайших селениях.

Перешли два горных хребта, когда разыгралась снежная буря. Ветер был пронизывающим, казалось, что холод и усталость просто свалят с ног и уже не подняться никогда. Через снежную круговерть Людмила увидела что-то похожее на большую собачью будку из камней. Из-за ранения и большой потери крови командир передвигался с большим трудом, постоянно поддерживаемый одним из молодых партизан. Лицо его было тёмно-серым. Группу теперь вела женщина.

- Подойдем к этим камням и укроемся со стороны, где хотя бы не так сильно дует - она обошла сооружение, в надежде найти вход. Входа не было, лишь с одной стороны небольшое круглое отверстие, в которое можно было лишь просунуть голову.

- Вот сюда ведите командира, давайте присаживайте, - Людмила положила вчетверо сложенную бурку, на которую тут же пристроили старшину. За двухметровой каменной стеной ветер был заметно слабее, постепенно стали отогреваться, прижавшись тесно друг к другу.

-Это что за сооружение? - еще не переставая трясти от холода синими губами, спросила Люда. Тот, кто был пулеметчиком, смертельно уставший, приподнял голову:

- Дольмен. Ему трудно было говорить, дыхание никак не восстанавливалось, но он продолжил:

- Это место, где по легенде несколько тысяч лет тому назад добровольно умирали люди, не простые, а у кого была сильная воля, душа. Их накрывали каменной плитой, и они здесь оставались одни в ожидании смерти, через отверстие они общались с миром. Тело оставалось здесь, а душа продолжала еще долго жить, помогая людям. Это считалось очищением души.

Потом она не раз слышала эту легенду. Но тогда, после двух месяцев на грани жизни и смерти, когда казалось, что выжить невозможно, а порой даже думать о жизни тяжело, она никак не могла поверить, что человек сам себя добровольно и сознательно обрекает на гибель в таких невероятно жутких условиях, ещё живой ложится в каменный склеп.

Шел девятый день 1943 года. За окном палаты-люкса начался мелкий густой дождь. О войне ничто не напоминало, ни море, ни горы, ни деревья парка. Тишина. Третий день, как на листе бумаги не появилось ни одной строчки письма мужу, кроме двух слов, написанных ей сразу:

- Здравствуй, любимый!

Из той войны, казалось, выхода не будет. Судьбы своей не знал никто. Старшина второй статьи Климов отклонил предложение перейти на службу в особый отдел на офицерскую должность и через неделю добился направления в свою часть. Попал в отряд Цезаря Кунникова, с которым его связала судьба в 1941 году при обороне под Ростовом. Погибли они вместе со своим командиром на Малой земле при штурме Новороссийска. Эммануил Зиновьевич погиб полковником в 1944 году при освобождении Украины в бою с националистами при встрече с агентом.


11

Эвакопоезд в ночи медленно двигался от Армавира на Дагестан. За грязными разводами стекол были видны плавные очертания горных хребтов, под мервенно бледным светом луны казавшихся спинами гигантских животных, мирно замерших под непреодолимым гипнозом веков. Людмила стояла в тамбуре и курила с раненым красноармейцем Ахметом, у которого не было левой руки, пустой рукав был заправлен под ремень. Уроженец старого Дербента начал воевать в пехоте, но вот уже почти полгода находился в госпиталях весь израненный, чудом оставшийся в живых.

- Скоро буду дома, меня заждалась семья: жена, три дочери и сын. Когда уходил на войну, сын еще в школу не ходил, а сейчас всё делает по дому. Девочек надо замуж выдавать, - и он, не скрывая предвкушения радости встречи, выпустил густую струю дыма, даже в сумерках тамбура отчетливо был виден шрам почти во всю щеку, заканчивавшийся у самого виска и заросший синей щетиной. Папиросы скоро кончились. Раненый пошел на свое место. Идти в вагон, пропитанный насквозь запахом карболки, медпрепаратов, не хотелось, и она осталась один на один со своими мыслями и переживаниями.

На станции, до которой благополучно доехала с детьми, военный комендант с тремя звездочками на погонах, по возрасту годившийся ей в отцы, постоянно припадавший на раненую ногу, указал на железнодорожный состав. Он вот-вот должен был отправиться.

- Подойди к начальнику поезда. Повезёт, значит уедешь, а так в ближайшее время ничего не предвидится, - и с этими словами направился к разрушенному зданию вокзала, его начали восстанавливать.

Ей опять повезло. Женщина в военной форме капитана медицинской службы, седая, в годах, на ходу выслушала её, щипнула дочь за щёчку и тутже предложила ей пройти в вагон, где были раненые, шедшие на поправку, но сразу же предупредила, что плацкарту она вряд ли сумеет найти, свободных полок нет. Для детей нашлось место на тюках с бельем в служебном купе, и они довольно скоро, изрядно уставшие от тряски по пыльной дороге в кабине почтовой полуторки, жары, быстро уснули в тёмном и прохладном месте.

Получив письмо-треугольник от мужа на почтовом листе довоенного выпуска с изображением драматического театра в Нальчике, она с нескрываемым восторгом и радостью прочитала его вслух на работе и не сразу обратила внимание на штемпель полевой почты. Уже читая его второй раз или третий, с удивлением отметила, что оно шло всего четыре дня. Из столицы письма шли чуть больше двух недель. Она хорошо запомнила штемпель полевой почты, профессионально отметила, что эту работу постоянно выполнял один и тот же человек. Этот же штемпель был другим, и ставил его другой человек. От мыслей, что муж где-то рядом сердце учащено забилось. В письме Игорь писал, что у него все нормально, интересовался здоровьем детей, что они едят, как растут, называл её самыми ласковыми словами. Сотрудницы на почте буквально плакали от этих строк, письма с фронта были самой большой радостью, и читали их вслух.

Догадки свои она пока никому не сказала. После возвращения в станицу её бывшие сотрудницы стали как родные - все радости и печали делили с ними поровну. Мужчин в отделении не было. Почтальон-предатель исчез при отступлении оккупантов, равно как сосед Глушко и ещё несколько станичников. Война страшным катком прокатилась по родным местам. При отступлении оккупанты угнали весь скот, немало девушек было отправлено в фашистское рабство. Почту подожгли, но огонь уничтожил частично крышу и потолок, а помещения были только сильно закопчёнными, да в рамах полопались стекла. Телеграф и телефонная станция остались неповреждёнными.

Её из уважения за оказанную помощь руководство контрразведки Закавказского фронта доставило на хутор, где были дети, через две недели после освобождения от немцев. Шлемов Юрий Николаевич дал свою легковую машину, для сопровождения сержанта-пограничника с автоматом. Выехав рано утром из Пшады, к обеду они уже были на хуторе, где их появление было полной неожиданностью. Людмила сильно волновалась: сумеют ли они найти хутор, ведь она самостоятельно ни разу сюда не ходила. На лужайке перед озерцом машина остановилась, сержант-пограничник оказался опытным довоенным следопытом и без особого труда на песке нашел верное направление.

За всю оккупацию немцы так и не нашли хутор, а может быть, и не искали. Секлета несколько раз ходила в соседние станицы, интересовалась судьбой Людмилы, но ничего толком узнать не смогла. Дети заметно выросли, вытянулись, были уже вполне самостоятельны и поначалу не признали маму, что немало её расстроило. Увидев автомобиль, они испугались и побежали на старый заброшенный овин, спрятались среди кучи мусора, инвентаря, рассохшихся бочек и ящиков. Людмила плакала от радости, обнимая Секлетинью, которая за эти месяцы кажется, стала совсем белой и ещё сильнее пригнулась.

- Людмила! Девонька! Живая! Наконец-то! -радости казалось, не будет предела. Дочь Света через несколько минут все-таки признала маму, а сын оказался не таким доверчивым, но после кулька конфет тоже забрался на колени и не собирался их покидать. Подарки, привезенные детям, довольно скоро были брошены, сандалии, с великим трудом найденные Людмилой на одном из рынков, через полчаса были в пыли в разных концах двора. Солдата-водителя и сержанта накормили, и они поспешили в обратный путь, чтобы засветло вернуться. Фронт был недалеко, и немецкие самолеты часто залетали в освобожденные края. Побыв день на хуторе, Людмила поспешила к себе в станицу. Детей решила пока не брать. Дорогу пешком они не выдержат, а нести на руках - очень тяжелые. Секлета вышла проводить её в цветном платке, подарке Люды, наказывала поскорей возвращаться и пожить у нее, так как станица наверняка разорена и там жизнь ещё не скоро наладится.

Так быстро Людмила еще не ходила. Она, казалось, летела в родную станицу, вышла в утренних сумерках и ближе к вечеру была на месте. Издалека станица вроде бы не изменилась, дома, утопающие в выгоревших зеленых кустах и деревьях. Лишь ступив на улицы, она увидела, что окна некоторых из хат заколочены досками, у других ставни не открывались очень долго, заборов и плетней стало заметно меньше, не было привычной глазу мирно пасущейся домашней живности около домов. Она как-то оробела, идя по главной улице, ведь никто не знал, как она спаслась из гестапо. Первая женщина, которая ей встретилась на окраине, сразу же узнала её, несказанно обрадовалась и за пять минут выпалила все новости. Мама жива, папа не появлялся, про других родственников ей ничего было неизвестно. Станицу освободили три недели назад. Немцы напакостить при отступлении сильно не успели, как это было в соседней. В станице был небольшой военный гарнизон, и Людмиле следовало обязательно наведаться в райотдел внутренних дел. Паспорт сохранился у Секлетиньи, в особом отделе фронта ей выдали справку, удостоверяющую её личность и о том, что она два месяца была в партизанском отряде саниструктором. Имелась справка о работе почти полгода в должности заместителя начальника фельдегеско-почтовой связи при штабе армии. Там ей предлагали вообще должность начальника, присвоить воинское звание, но она отказалась. В станице ещё действовал режим прифронтовой полосы, и она сразу же направилась в милицию. Сейчас милиция располагалась вместе с райкомом и райисполкомом в одном здании. Она только успела показать свои документы дежурному сержанту на входе, как тут же окликнула женщина, до войны бывшая секретарем станичного исполнительного комитета. Теперь она исполняла обязанности председателя. После нескольких вопросов тутже предложила выходить на работу в прежней должности. По дороге домой Люда заглянула в свое почтовое отделение.

- Лукьянна! Живая? Боже ты мой!- едва она переступила порог, навстречу высыпали все сотрудницы почты, обнимали, целовали, некоторые женщины даже пытались ущипнуть, удостовериться она ли это. Тесно обступив, повели в красный уголок, усадили за стол, на котором, как в сказке, появилась бутылка домашнего вина, зелень, фрукты, самовар. Как она исчезла из гестапо, никто в станице не знал, все думали, что сгорела вместе с полицаями и Вайсбергером. Среди обгоревших трупов сумели распознать только Дарью Скворцову по оставшейся целой голени, да начальника гестапо по золотым коронкам зубов. Не сразу даже поняли, что совершено было нападение на фашистское гнездо, а потом поджег. Немцев очень сильно волновало содержимое сейфа и какие-то важные бумаги в кабинете Вайсбергера. В суматохе про труп старого полицая около конюшни забыли, лишь потом обратили внимание на штырь в его груди. Людмилу в станице посчитали погибшей при пожаре в гестапо, и никто не мог предположить, что она жива и здорова. В милиции очень пригодилась справка о том, что она два месяца была в партизанах и работала при штабе армии. Хотя потом к ней приходил оперативный работник НКВД по поводу этих документов, но все-таки она была благодарна Шлемову, предусмотрительно выдавшему ей их.

Про то, что она убила полицая, рассказывать не стала, только поведала, что её случайно спасли матросы, которые учинили налёт на гестапо, и она ушла с ними к партизанам. Здесь же на почте она узнала, что её мама едва не сгорела, когда тушила хату, подожённую немцами. При отступлении, немецкий солдат бросил факел на соломенную крышу хаты и поспешил догонять своё подразделение, а мама принялась сбивать пламя граблями. Часть горящей кровли съехала прямо на неё. Вовремя подбежавшие соседки выручили её, а дом спас от полного уничтожения огнем внезапно начавшийся ливень, а также почту и много других домов в станице, запаленных фашистами. Всю весну и лето не было дождей, а тут как нельзя кстати грянула гроза. Красная Армия в станицу пришла только через день. Наши войска за ней встали надолго, сходу взять "Голубую линию" немецких укреплений не удалось. Беженцам возвратиться в станицу разрешили совсем недавно.

- Лукъянна! Что с твоей дочерью, где она? - робко спросила Екатерина Семеновна.

- Теперь у меня двое детей; -раскуривая сигарету ответила Люда.

- По дороге в эвакуацию немецкий летчик убил мать у мальчика, ровесника Светы, подобрала его, а теперь хочу усыновить. Дети сейчас у одной

бабушки, скоро перевезу их сюда.

- А как же твой муж, он-то хоть знает об этом? То подумает, что ещё нагуляла, - вставила недавно подошедшая женщина. Комната постепенно стала наполняться станичницами, узнавшими о появлении начальника почты.

- Конечно, знает, ещё полгода назад написала ему, он одобрил, говорит, что нужно его усыновить, - не без гордости был ответ.

- Мы от своих мужей скоро год никаких вестей не имеем. Кто жив-здоров и где они сейчас? - с нескрываемой горечью произнесла почтальон с дальнего хутора:

- Хорошо твой муженёк в Москве устроился, ни войны тебе, ни бомбёжек, ни голода.

Люда с трудом проглотила комок горечи:

- Что ей ответить, когда сама не знаешь, что он делает сейчас? Неловкое положение разрядила Екатерина Семеновна:

- Чего ты пристала к человеку! Ты посмотри на неё внимательнее, она седая в свои двадцать пять! Похоже, такого лиха досталось, что завидовать-то нечего!

Только тут все обратили внимание, что это совсем другая Людмила Лукьяновна, это вовсе не девушка с длинной до пояса и темной как смоль косой, а женщина с седыми недавно коротко остриженными, а сейчас отрастающими волосами.

Людмила вспыхнула было и закрыла лицо руками, но от внимательных взоров женщин не ускользнул круглый шрам на щеке. Она склонила голову, скрывая набежавшие на глаза росинки.

- Похоже, девонька ты не раз в глаза смертушке-то поглядела! - Екатерина Семеновна подошла к ней, привлекла к себе двумя руками:

- Прости ты её, Людмила, дуру хуторскую, не со зла это она. Всем нам бабам сейчас тяжело. Ой война, война! Сколько ещё зла она нам доставит! Сколько похоронок ещё будет?- и приятным грудным голосом затянула:


Эй, в Таганроге, эй в Таганроге

Солучилася беда. Эй там убили, эй там убили

Молодого казака.

Еще несколько голосов подхватило старую и не многим известную казацкую песню:

Эй выкопали, выкопали

Глубокую могилу.

Насажали, насажали

Червоную калину.

Ой, рости, рости,

Червоная калина.

Ой закопали, ой закопали

Молодого казака.

Ой, гуляй, гуляй,

Молодая дивчина.

Женщины, не скрывая слез, пели, думая каждая о своем.

Сидя за столом со своими работницами и подругами, Людмила потихоньку незаметно выскользнула из-за стола. Никто не обратил внимания, разомлев от переживаний и выпитого вина. Через несколько минут она стояла в дверях радостная и сияющая от счастья, держа в руках над головой холщовый мешочек. Положив его на стол, Людмила бережно стала развязывать сильно прогнивший шпагат. Ткань местами тоже сильно попортилась. И вот, не скрывая волнения, всем показала три почтовых штемпеля. Лишь некоторые части металла попортила ржавчина, а так всё было целым:

- Так! С завтрашнего утра почта работает как до войны! Галочка! - она обратилась к молодой девушке:

- Сходи-ка на почтовую конюшню, там под старым навозом были спрятаны два мешка с бланками извещений и конвертами. Принеси их сюда.

Как что-то невероятно диковинное разглядывали передаваемые по кругу, всем когда-то известные штемпели, и искренне дивились найденной находке.

- Ну Людмила, ну и голова, а ведь нас всех немцы расспрашивали про эти вещицы. Почему-то они им понадобились. Даже деньги предлагали. Сейчас ведь уже и штемпели заказали новые у краевого руководства. А тут на тебе, все сохранилось! - Екатерина Семеновна последней приняла штемпели и тут же стала невесть откуда появившимся шилом устанавливать дату и месяц.

- Этому меня надоумил наш Моня, перед тем, как уехать на фронт. Видела его я не так давно в штабе армии. Велел всем привет передать, - задумчиво поведала Людмила, протирая пыльный стакан и наливая кипяток из самовара.

- Людмила Лукъяновна! Вот эти мешки. Они сохранились, никто их не тронул, - через дверь показалась голова девушки.

Восторг охватил женщин - почта может работать хоть сейчас! Щёки Люды были красными от прилива крови, выпитого вина и добрых вестей. Лишь на левой заметно проступал белый кружок шрама.

- Завтра начинаем работать, как обычно, будем отмывать помещения, ремонтировать крышу, обрабатывать всю корреспонденцию, что у нас есть, подим заявку на наладку телефонной станции и телеграфа.

Мысль найти мужа, съездить к нему, навестить, появилась совершенно неожиданно и не давала покоя ни днем, ни ночью. Она прекрасно осознавала её авантюрность, даже глупость.

- Вдруг его часть уже передислоцировалась? А не сделаю ли я ему во вред своим приездом? - в таких раздумьях прошло несколько дней. Потом пришло другое письмо, короткое, на полстраницы. Но это письмо было в конверте, не треугольник, как всегда, а обычный синий конверт, довоенный, из почтового набора с маркой! Его отправили без указания обратного адреса полевой почты, и поэтому стоял почтовый штемпель Нальчика! Значит, он все-таки там! Игорь ничего особенного в нём не писал, но оно было каким-то тревожным, сухим. Таких писем он не писал. Дата отправления снова была недавней для войны - пять дней. Сомнений не было - он по-прежнему где-то рядом и не где-то, а в Нальчике или в его окрестностях. Теперь она почти перестала спать.

Случай съездить с детьми к мужу на несколько дней в Нальчик появился совершенно неожиданно. Приехала заместитель начальника почты из Краснодара изучить на месте восстановление почтового отделения. Побыв день в станице, убедившись, что здание почты скоро будет отремонтировано полностью, что действительно кое-что стало даже лучше, чем перед войной, за чаем, она выслушала неожиданную просьбу.

- Вот что, Людмила! Ты понимаешь, что просто так тебя никто в отпуск не пустит - война. За сколько дней ты сможешь обернуться? За четыре-пять? Предложу начальнику тебя премировать за хорошую работу несколькими выходными. Думаю, что он поддержит.

На другой день позвонили из краевого центра, и её поездку одобрили. Более того, предложили довести до Армавира на почтовой машине, которая должна была завести туда необходимый груз.

Поезд прибыл в Нальчик на другой день после обеда. С детьми и сумками она оказалась на привокзальной площади незнакомого города. Куда идти, к кому обратиться? Военный комендант выслушал и сказал, что действительно, на окраине города стоит дивизия, даже указал улицу, где находился штаб, подсказал, что извозчик может туда её доставить.

Снова вышла на площадь, как назло, ни одного извозчика, а идти пешком далековато, да и тяжело. Неожиданно появился черный легковой автомобиль. Людмила махнула рукой без особой надежды. Удивительно, но проехав немного вперед, автомобиль вернулся назад, и дверь открылась.

- Вам куда нужно, женщина? - вопрос задал военный в форме генерала с двумя звездами. Она, находясь на фронте, уже усвоила новые звания и разбиралась в непривычных погонах.

- Я жена капитана Бунчука из дивизии Дзержинского и хотела бы его разыскать. Не подскажите, товарищ генерал?

Он на минуту задумался:

- Хорошо. Садитесь. Помогу, - коротко ответил.

- Комиссар госбезопасности второго ранга Кобулов Борис Захарович, представился он. От неожиданности Людмила чуть не охнула. После общения с офицерами особого отдела, а потом СМЕРША, она не раз слышала эту фамилию, как руководителя очень высокого ранга.

- А вас как зовут? - Кобулов что-то внимательно высматривал через окно автомобиля.

- Людмила Лукьяновна, - робко ответила она.

- Притормози-ка у киоска "Союзпечати", - обратился к водителю, - Сходи, купи газеты, - и протянул деньги солдату.

- Как вы узнали, что муж здесь, он что, написал об этом? - сидя в пол оборота спросил чиновник.

- Нет, просто догадалась по срокам прохождения почты, а последнее письмо было с почтовым штемпелем Нальчика, руководство меня отпустило на два дня без дороги, на перекладных добрались из Краснодарского края за сутки, - её ответ прозвучал с тревогой. Солдат протянул пачку газет и спросил:

- Едем в управление, товарищ комиссар?

- Подожди пока. В прочем, отвезешь меня туда, а потом Людмилу Лукьяновну с детьми в гостиницу управления, - подумав, добавил, скажешь от моего имени администратору, чтобы поселили на два дня. Обращаясь к женщине, неожиданно спросил:

- Вам фамилия Шлемов не знакома?

- Юрий...- она чуть замешкалась, но потом продолжила, - Николаевич. Особый отдел армии, фронта...СМЕРШ - подбирая слова, не очень уверенно сказала она.

- Да-да, тот самый- Кобулов сел по удобнее на сиденье:

- Значит вы и есть та женщина, что передала картотеку немецкого гестапо. Наслышан о вас. Молодец, благодарю. Мужественная женщина. Даже не мог себе представить, что это такая молодая и красивая женщина, мать двоих детей не сломалась, выдержала то, на что не всякий мужчина способен.

Машина петляла по узким улицам, среди руин, утопающим в тени зеленых деревьев, дети, удобно устроившись, с восторгом разглядывали в окно увиденное.

- Не хотелось бы вас разочаровывать Людмила Лукьяновна, но ваш муж, капитан Бунчук сейчас в горах, он принимает участие в чекистско-войсковой операции. Когда он вернется, не знаю. Может быть сегодня, а может быть завтра или ещё позднее. Не знаю. Вон там, - повернувшись в другую сторону, указав рукой, - Видите Эльбрус? Он сейчас где-то там, за облаками, командир отряда. Поэтому устраивайтесь в гостиницу и ждите. Командиру дивизии сообщу, чтобы вашего мужа отпустил сразу после операции, больше ничем помочь не смогу. Не всё в моих силах. Еще раз спасибо! До свидания! - с этими словами он, улыбнувшись, вышел из машины около двухэтажного здания, где его поджидало два человека в военной форме, поодаль стоял ещё один с пистолетом на ремне и красной повязкой на рукаве.


12


Дети довольно быстро уснули на одной кровати, едва она их успела помыть и накормить с дороги. Все припасы продовольствия, взятые с собой в дорогу, закончились кроме домашнего пирога, испеченного специально для Игоря мамой. Хотелось есть. Тут она вспомнила, что недалеко от комнаты администратора было кафе в глубине коридора. На улице ещё светло. Решила сходить поужинать и что-нибудь взять детям на завтрак.

Помещение было маленьким, но уютным, всего десять столиков. Она робко вошла.

- Здравствуйте, проходите, пожалуйста, присаживайтесь, - к ней обратилась высокая статная женщина, с седыми волосами, тугим узлом закрепленными на затылке. Открытое, доброе кавказское лицо, на вид около шестидесяти лет. По всей вероятности она была одна во всех ролях: директор, администратор, официантка. В небольшом белом переднике поверх темного платья.

В кафе последний раз Людмила была перед войной, в субботу 21 июня 1941, после выпуска в институте. Тогда они шумной ватагой выпускников с несколькими преподавателями завалились в кафе отметить это радостное событие. Людмила уже на шестом месяце беременности, долго находиться не могла, и через два часа все проводили будущую мать на остановку трамвая в сторону общежития, попрощались, а на другой день началась война.

Людмила посмотрела меню. Цены, конечно, просто сумасшедшие для станицы, она скромно заказала салат из свежих овощей, жареную рыбу, кусочек хлеба и чай. В дальнем углу за столиком сидел офицер с погонами старшего лейтенанта в изрядном подпитии с двумя дамами. Он был явно немолодой, больше молча курил и наливал вино из графина женщинам и себе. Дамы же нарочито громко о чём-то разговаривали, смеялись и с нескрываемым наслаждением выпускали табачный дым.

Довольно быстро принесли заказанный ужин. Компания вскоре поднялась, офицер и одна из женщин удалились. К Людмиле неожиданно направилась женщина от соседнего столика. На ней, несмотря на августовскую духоту, было вечернее платье предвоенного покроя из приятного чёрного бархата и лисья горжетка. Тяжелая и неуверенная походка показывали, что она пьяна, меховой хвост тащился за ней по полу. На вид ей было за сорок, рыжий цвет волос скрывал седину, косметика- серые мешки под глазами.

- О боже! Избранница Кобулова питается совсем скромно. Ха, до чего же измельчали наши органы. Подобрали какую-то деревенскую особу с хвостиками, - с этими словами она бесцеремонно опустилась на стул напротив. Всё в душе у Людмилы мгновенно вскипело, но она продолжала внешне спокойно доедать рыбу.

- Как это так тебе удалось закадрить такого мужика? - она достала из сумочки пачку сигарет и прикурила, при этом левый локоть несколько раз срывался с кромки стола.

В ситуацию вдруг вмешалась официантка она же администратор:

- Стелла! Прекрати приставать к человеку, которого ты не знаешь, - обращаясь тут же к Людмиле:

- Вы простите её, перебрала она сегодня.

Стелла, как звали рыжеволосую женщину, поспешила не согласиться:

- Это кто перебрал, я? Ну, дудки! Мы это ещё посмотрим. Завтра на работе буду, как огурчик. А вот та... - по всей вероятности, это относилось к другой женщине:

- Будет ...- она споткнулась в подборе сравнений и тутже переключилась на Людмилу:

- Ты что тут делаешь, почему не пьёшь? Нужно брать от жизни всё. Варвара, вина! - сделала при этом решительный жест пальцами.

- Стелла! Тебе уже хватит, ведь завтра ты будешь снова ругать вчерашний день, - официантка взяла её за локоть.

- Фу, какая ты плохая сегодня. Обиделась на тебя, - с этими словами со второй попытки она поднялась, и еще сильнее качаясь, направилась к выходу.

- Извините её, -официантка присела рядом.

- Когда-то перед войной она была чуть ли не первая красавица в городе, работала у нас в НКВД секретарем. Муж ей подстать, красавец, следователь, сыну десять лет. К сожалению, супруг погиб в первый год войны, сына, который жил у родственников, в оккупацию "доброжелатели" выдали немцам, и его увезли в Германию. Ей же удалось уехать с наркоматом в Махачкалу в эвакуацию. Сейчас же она сошла с катушек, как говорят в народе.

Людмила пригляделась внимательнее к официантке. Это была не старая женщина, с тонкими и правильными чертами лица, по-прежнему сохранившая привлекательность. Даже помня, что на Кавказе женщины старятся раньше, Люда отметила, что она была подвижной, энергичной в движениях.

- Можно я закурю? - с этими словами Людмила извлекла сигареты и, получив утвердительный кивок, закурила.

- Вы зря это делаете, - Варвара забрала посуду и принесла стакан чая в серебряном подстаканнике.

- В партизанах закурила, теперь не могу остановиться, - Людмила придвинула к себе стакан и стала помешивать ложечкой. В дверях вдруг появилась Стелла:

- Ну что, перемываете мои косточки. Варвара! Ты мне хоть минералки налей. Что-то плохо мне, - с этими словами она снова села напротив Людмилы. Варвара пошла за водой.

- Ты девочка не обижайся на меня. Варвара учит, Варвара лечит. Только в этой жизни ничего не изменить, - она отпила из принесенного стакана глоток.

- Видишь вот, стервой меня считает, за то, что стремлюсь нравиться мужикам и не срываю этого, - на Людмилу смотрели глаза совершенно одинокой женщины, полные печали, которые абсолютно не совпадали с манерами, со словами.

- Ты не теряйся. Не отставай от Бориса Захаровича. Он мужик видный, глядишь, и в Москву вытащит, - она снова закурила.

- Вообще-то я с детьми к мужу приехала. Мне никого не нужно. Борис Захарович просто привез меня в гостиницу, - эта тема стала постепенно раздражать Людмилу. За столом установилась наряженная тишина, которую первой нарушила Стелла:

- Не люби никого, детка, и ты будешь нравиться всем. Посылай всех куда подальше, и тобой будут восхищаться, - с этими словами она неожиданно расплакалась:

- Ну почему так происходит? Кому-то везет в этой жизни, а кому-то нет, -она не стесняясь всхлипывала и размазывала косметику кончиком носового платка.

- Ты не слушай меня! - она обратилась к Людмиле:

- Сегодня что-то плохо мне. Все идет наперекосяк. Жизнь проходит, а в душе одна пустота, дикая пус-то-та. Наступает тягостное ощущение абсолютной ненужности. Ведь я осталась одна одинешенька в этом мире. Где сейчас мой сын?- с этими словами она закрыла лицо обеими руками.

- Ох, проклятая война! Сколько с ней горя! - она снова поднялась и направилась к выходу, напевая прокуренным голосом последний куплет известной песни:

Тихо туманное утро в столице.

По улице медленно дроги ползут.

В гробе сосновом останки блудницы

Пара гнедых еле-еле везут.

Кто ж провожает её на кладбище,

Нет у нее ни друзей, ни родных,

Несколько только оборванных нищих,

Ах пара гнедых, пара гнедых, только пара гнедых.


КОМДИВ


1


Генерал Сияшев не любил ночь. Он не боялся темноты, или каких-то неожиданностей. Он боялся того, что именно ночью приходилось осмысливать всё, что произошло днем, приходилось анализировать, прогнозировать, принимать решения. В рабочем кабинете он засиживался до четырех-пяти утра. Как командир дивизии он в восемь уже находился на рабочем месте. Так происходило изо дня в день, без выходных и праздников. Накопилась невыносимая усталость, давившая тяжелым грузом ответственности.

Стиль работать по ночам исходил от Сталина, заставлял держаться в напряжении многих наркомов и военачальников. Не был в этом отношении исключением и Наркомат внутренних дел.

Командир Отдельной мотострелковой дивизии особого назначения имени Ф.Э.Дзержинского подчинялся начальнику войск НКВД и Наркомату. По этой причине он был обязан находиться на связи со своими начальниками в любое время.

Берия, несмотря на свою занятость, довольно часто выходил напрямую на командира дивизии, интересовался положением дел, ставил порой задачи. Конечно, после его звонка, был разговор с начальником войск НКВД, но Лаврентий Павлович любил пообщаться с командиром, как он порой говорил, его дивизии. Отношение к Сияшеву лично было тоже особым: в августе сорок второго Берия, когда подбирал командиров на ключевые, по его мнению, должности для выполнения особого задания Сталина на Кавказе, остановился на его кандидатуре для отражения группировки немецких горных стрелков на Гудаутском направлении.

Вот и сейчас, когда возникла ответственная и сложная задача, её поручил именно ему. Сияшев знал наркома, как очень требовательного начальника, вникающего в самые сложные ситуации, который не скупился на награды в случае успеха, но мог и спросить на всю катушку в случае провала. Сейчас генерал вспомнил, как тогда Берия, что, казалось бы, для такой должности, как член Государственного Комитета Обороны, не пристало изучать ситуацию вплоть до личных данных младших командиров, мог потребовать при докладе характеристики на отличившихся в боях, или про типичные детали в обороне немецких войск.

- Почему немцы прекратили атаки? Ведь мы не настолько сильны, что бы держаться долго... или: - На каком направлении они могут обойти вашу группировку? - подобные вопросы были не формальностью, тогда Сияшев немало удивлся тому, что спокойный и опытный генерал Леселидзе, командующий армией, не до такой степени скрупулезен и въедлив, как нарком.

Так случилось и два дня назад. Звонок в три часа утра:

- Здравствуйте, товарищ Сияшев!

- Здравия желаю, товарищ народный комиссар! В дивизии происшествий не случилось! - мгновенно отреагировал комдив.

- Как это без происшествий? А почему до сих пор живет и здравствует банда Займендиева? Вы там, кажется, хорошо устроились, как на курорте, гуляете по горам, вино попиваете. Что молчите?

Выждав некоторую паузу, генерал, с трудом скрывая раздражение, начал было докладывать:

- Товарищ народный комиссар! Полки дивизии принимают непосредственное участие в ликвидации диверсионно-разведывательных групп противника в окрестностях Нальчика, активно ведется сбор информации о банде Займендиева... Берия тут же прервал его:

- Что вы заняты ловлей этих мелких блох известно. Вас же направили туда с основной задачей уничтожить банду Займендиева. Зачем же мы направили лучших людей на Кавказ? Чтобы они бездельничали там? Так дело не пойдет!

Возникла неприятная пауза.

- Товарищ народный комиссар! Направьте меня на фронт! Готов командовать хоть дивизией, хоть полком! - не выдержал Сияшев.

На другом конце провода тон стал более примирительным:

- Не кипятитесь! Дивизией или армией на фронте командовать дело нехитрое, там командиров и военачальников хватает без вас. Шашкой махать направо-налево ума много не надо. От вас же требуется ювелирная работа, высший класс. Вам доверили лучших людей, лучшую дивизию из всех, что есть в стране. Пока мы вами не довольны! - трубка ВЧ телефона замолчала, стало слышно, что нарком отключился. Казалось, что в комнате невыносимо жарко.

Генерал подошел к окну, открыл его. В кабинет ворвалась легкая прохлада летней ночи. Расстегнув воротник кителя, Сияшев долго смотрел в темноту.

- Все-таки на фронте было легче! - подумал он про себя, хотя опасность подстерегала на каждом шагу. Начав войну в первые трагические дни в Прибалтике, потеряв под бомбежкой в эшелоне всю семью, хлебнув сполна горечь поражений и радость первых побед под Тулой, он довольно часто переносился мыслями в события того периода.

С Берией его пути неожиданно пересеклись на Кавказе в конце лета 1942 года. Тогда Сияшева, командира дивизии войск НКВД из-под Воронежа с фронта неожиданно вызвали в Москву и направили командовать группой войск по ликвидации прорыва немецких войск через Санчарские перевалы в Абхазии. Врагу удалось упредить в захвате важных перевалов. На участке, куда его направили, фашистам открывалась прямая дорога на Гудауту или Сочи. 46-я армия не успевала во время занять важные рубежи. Оперативные просчеты Ставки и несогласованность в действиях командования Закавказского фронта, позволили немецким горнострелковым частям после боев на Армавиро-Майкопском направлениях по долинам рек Большой и Малый Зеленчук, Большая и Малая Лаба и другим стремительно выдвинуться и захватить Санчарский и Клухорский перевалы. Молодому и энергичному полковнику Сияшеву поручили ликвидировать прорыв, вернуть, во что бы то ни стало утраченные перевалы. Задача исходила от самого Берии, наркома внутренних дел, члена ГКО. На фронт летели в одном самолете два десятка генералов и офицеров через Красноводск и Баку на Тбилиси. Тогда он познакомился с полковником Штеменко С.М., офицером оперативного отдела генерального штаба. В Тбилиси их пути разошлись, Сияшев сразу же улетел в Сухуми.

Обстановка была чрезвычайной. Враг продолжал развивать свои успехи. К 28 августа ему удалось занять высокогорное селение Псху и достичь северных склонов перевала Доу. До выхода к Черному морю оставалось совсем немного. В Гудауте, куда прибыл Сияшев, уже готовились к обороне города со стороны гор и моря. Под командованием Сияшева тогда были разнородные силы и средства: от стрелковых батальонов частей 46 армии, сводных отрядов пограничников и внутренних войск, курсантов Сухумского и Тбилисского пехотных училищ до истребительных и партизанских отрядов из местных жителей. Если их собрать вместе, то не наберется и трех полнокровных полков.

На второй день Сияшеву привели немецкого пленного. Его задержал один местный житель из числа охотников. Гиви, как звали явно немолодого бойца партизанского отряда, рассказал, что похитил немца в расположении лагеря передового отряда, когда тот пошёл в туалет. Перед полковником стоял опытный фельдфебель лет тридцати, одетый в куртку и брюки серого цвета из плотной ткани, на ногах были специальные горные ботинки. Голова немецкого солдата была разбита и на неё наложена повязка неловкой мужской рукой.

Подошел переводчик. Местный учитель иностранного языка задал обычные для такой ситуации вопросы: "Как зовут, из какой части, где она находится, какую задачу выполняет". Абхазскому учителю, молодой девушке, трудно давался перевод непривычных слов, она постоянно сбивалась, волновалась, краснела. Неожиданно немец заговорил на чистом русском языке. Оказалось, что он русский, жил последние двадцать лет после эмиграции родителей в гражданскую войну из России в Баварии, два года, как служит в 4-й горнострелковой дивизии, пулеметчик. Лагерь их находится километрах в пяти. Завтра они обязаны находиться в этом месте.

Сияшев тогда распорядился немца перевязать, накормить, дать вина и отпустить обратно. Ему же были сказаны такие напутственные слова:

- Передай своим начальникам и солдатам, что ты единственный пленный, больше их не будет. Здесь народ гостеприимный, но к врагам беспощадный и скоро их непременно уничтожат, - с этими словами он видел на лице абхаза, присутствовавшего на допросе, первоначально нескрываемое разочарование, а затем гордость. Он тогда приказал партизану выполнить всё как надо, и тот его понял.

Берия вызвал его к телефону совершенно неожиданно. Сияшева прямо с КНП батальона срочно вызвали в правление высокогорного колхоза, что был в деревне неподалеку. Грузный, обвешанный оружием ополченец, он же, председатель, с достоинством протянул ему трубку аппарата. На другом конце провода был нарком. Как он нашел командующего группировкой в боевых порядках, для Сияшева это так и осталось загадкой:

- Чего это вы товарищ полковник пленных отпускаете? - неожиданно прозвучало на другом конце провода.

- Он что вам, родственник? - слышен был гневный голос наркома через треск и шумы.

- Никак нет, товарищ нарком! Просто я считаю, что он живой там проведет большую работу, чем у нас в плену. Он видел наши приготовления, наблюдал подготовку к боям, знает, что мы не испытываем проблем в боеприпасах и продовольствии, у нас много людей, нам активно помогает население. При нём принимали вьючный караван с минами к 82-х миллиметровым минометам, которых у нас нет...- начал было командир.

- Как это нет минометов? А зачем мины? - Берия тут же уловил нужную проблему.

- Вообще, товарищ член Государственного Комитета Обороны с оружием и боеприпасами серьезные трудности. В истребительных батальонах пять типов иностранных винтовок, боеприпасов к ним по несколько патронов на человека. Привезли мины, но нет минометов, равно как и минометчиков. Ручных гранат почти не осталось, осветительных средств, дымовых гранат нет вообще. Нужны ручные пулеметы, хотя бы десятка два, - продолжил Сияшев.

- Хорошо, вам помогут, - на этом разговор был закончен.

Потом были тяжелые бои. Ополченцы и отмобилизованные красноармейцы воевать не умели, чуть что, открывали беспорядочную стрельбу. Приходилось учиться на ходу. В первый же день он был свидетелем, как пехотный батальон поблизости вдруг открыл шквальный огонь. Взяв в руки бинокль, он никакого врага не увидел.

- По кому стреляют, комбат? - спросил майора из числа вновь прибывших подразделений, годившегося ему, наверное, в отцы.

- Товарищ полковник! Там кто-то был. Теперь не появится! -услышал невразумительный ответ.

- Прекратить огонь! Переведи всем, кто не понял, если так же будут стрелять по горам, то... - он на мгновение задумался в выборе действенных мер. - Не их вина, что они не умеют воевать, это их беда. Всех их объединяет одно - любыми средствами уничтожить врага, и в этом стремлении их не упрекнуть. Будучи знаком с кавказским самолюбием, он нашёл верные слова:

- Всех отправлю по домам, в Сухуми. Такие бойцы нам не нужны.

В те дни Сияшев спал не больше часа в сутки. К 20 октября враг был отброшен.

Зазвонил телефон:

- Иван Иванович! - уже другим тоном продолжил нарком,- Мы от вас желаем услышать конкретные предложения по ликвидации банды. Времени даю два дня.

- Товарищ нарком! У меня никто из подчиненных в горах не был, кроме нескольких человек. Хотелось бы на время получить в подчинение хотя бы 141 горно-стрелковый полк НКВД.

- Нет, 141 горно-стрелковый полк не дам. Хватит у вас сил и средств. Для этого вы там командир. Через два дня доложите мне свои предложения. До свидания!

Сияшев хорошо знал, что через два дня, так же поздно, раздастся звонок, и Берии придется докладывать замысел решения.

В Нальчик дивизия была переброшена из Крыма в июне 1944, после выполнения там служебно-боевых задач с главной целью - уничтожить банду Займендиева.

Штаб дивизии, так же, как и командир по ночам не спал. На службе, как правило, в это время были люди, в любой момент вышестоящие инстанции могли потребовать различные справки, обосновать какие-либо положения. Начальник штаба дивизии полковник Алехин Владимир Петрович был кадровым офицером, прошел все должности в дивизии от командира взвода до начальника штаба дивизии, на этой должности был с 1935 года, чудом избежал репрессий, но и по службе пока дальше не продвинулся.

- Владимир Петрович! Вы когда последний раз нормально спали? - вдруг спросил Сияшев. Вопрос для начальника штаба был явно врасплох. По всему было видно, что этот человек давно не досыпает: черные круги под слезящимися глазами, землистый цвет сухого лица, резкие морщины - таков удел штабных работников военного времени. Владимир Петрович начал свою службу в первую мировую войну рядовым в пехоте, после революции попал командиром взвода в автобронеотряд им. Я.М. Свердлова. Сейчас, как самого опытного офицера в дивизии его никто не хотел отпускать на другие более высокие должности. Он "пережил" в этой должности нескольких командиров дивизий и с его мнением даже против воли считаться было бы просто невозможно. В январе 1944 года чудовищный молох войны забрал у него старшего сына, старшего лейтенанта, командира батареи. Владимир Петрович и ранее был человеком замкнутым, малообщительным, сейчас и вовсе говорил исключительно по служебным вопросам. Вот и теперь, войдя в кабинет, он кивнул на рабочий стол командира дивизии начальнику оперативного отделения, указав где развернуть рабочую карту, сам же раскрыл кожаную папку с таблицами, схемами, расчетами и донесениями и замер в готовности ответить на любые вопросы.

- Двадцать минут назад разговаривал с наркомом, через два дня ему необходимо доложить наши конкретные предложения по поиску и ликвидации банды Займендиева. Какие будут предложения у штаба?

Владимир Петрович подошел к карте и четко стал докладывать:

- Предлагаю провести чекистско-войсковую операцию в Баксанском ущелье, применив обходящий отряд численностью двести человек с выходом в тыл банде со стороны г.Эльбрус, и выгнать ее вниз на позиции группы блокирования в составе двух мотострелковых полков. Варианты маршрутов выдвижения предлагаются два: первый - через территорию Северной Осетии вдоль Главного Кавказского хребта и далее через северные склоны горы Эльбрус на Баксанское ущелье. Второй - через территорию Грузии. Время на выдвижение по первому маршруту примерно 7-10 дней, по второму маршруту - около месяца. В первом варианте - пешим порядком, во втором - по железной дороге, далее автотранспортом и затем пешим порядком. Для выполнения задачи предлагаются привлечь 141-й горно-стрелковый полк из города Грозный. Необходимо для этого ходатайство перед НКВД СССР. Второй вариант - создать сводный отряд из лучших спортсменов, легкоатлетов, лыжников 1 и 2 мсп, - начальник штаба выдержал паузу, изложив главную мысль.

Генерал Сияшев задумался. То, что предложил начальник штаба, ему в общих чертах было известно ранее. Наиболее сложным оказался вопрос подбора исполнителей. Самые хорошие планы останутся на бумаге, если не найти достойных солдат и офицеров. В дивизии, сформированной, как особая, весь личный состав подобрали из славян, русских и украинцев, которые в подавляющем большинстве горы видели на картинках, и в них практически никто не действовал. Исключение составляли лишь ряд офицеров, закончивших Орджоникидзевское военное училище, но их оказалось чрезвычайно мало, да и их горную практику можно считать весьма условной. Когда он командовал группировкой войск на Санчарском направлении, этот недостаток компенсировался бойцами истребительных отрядов, которые прекрасно знали местность и без труда двигались по горам. Эти качества порой перекрывали их недостатки в боевой подготовке и тактике. 141-й горнострелковый полк нарком не дает. Местные силы привлекать нельзя, Займендиев узнает об этом очень быстро. Вероятно, рассчитывать придется только на свои силы. Необходимо готовить отряд, но кто его возглавит? Нужен хорошо подготовленный во всех отношениях командир, авторитетный, тактически грамотный, физически выносливый, инициативный, способный к самостоятельным действиям.

- Хорошо, Владимир Петрович, теперь подумайте над тем, кто сможет возглавить отряд. Надо изучить всех ротных и комбатов, командиры полков для этой цели вряд ли подойдут. Их всего два, третий - кавалерист, - комдив опустился на стул, потер лоб правой рукой, посмотрел в какую-то точку на стене, глубоко вздохнул и продолжил:

- Давайте, что там у вас еще по обстановке.

Начальник штаба придвинул к себе папку с бумагами и продолжил:

- Сегодня 1 мотострелковый полк в составе двух батальонов и группы управления продолжает участие в совместной чекистско-войсковой операции по поиску диверсионно-разведывательной группы из состава дивизии "Бранденбург 800" в районе... - склонился над картой и указал короткой указкой место.

- Два диверсанта из трех заброшенных на самолете с территории Румынии были задержаны около часа ночи. По докладу заместителя руководителя операции по войскам, третьего диверсанта отнесло в сторону, по всей вероятности, он попал на склон, поросший деревьями и кустарником, и повис на них. Район блокирован, утром будем вести поиск. Два задержанных диверсанта дают сейчас показания контрразведчикам. При них обнаружены две радиолампы для передатчика, деньги в сумме пятисот тысяч фальшивых рублей, которые они должны были передать связному. Вооружены были пистолетами, ножами и гранатами, у третьего диверсанта вооружение аналогичное. Встреча со связным намечена на пятнадцать часов около центрального рынка, изъятые документы изучаются.

Комдив, выслушав часть доклада, уточнил:

- Кто остается блокировать указанный район до утра?

- Первый батальон, командир капитан Бунчук. Справится, сам ночью спать не станет и подчиненным не даст.

- Бунчук? - переспросил комдив:

- Не подойдет ли он, как командир обходящего отряда, Владимир Петрович?

- Подумать надо, вообще-то толковый командир, да и спортсмен, авторитет не только в своем батальоне, но и в полку, - ответил начальник штаба.

- Давайте-ка его после операции вместе с командиром полка ко мне, потолкуем, - комдив что-то пометил в рабочей тетради. Далее начальник штаба докладывал о последних сводках по преступлениям бандитов, о которых комдив знал при встрече еще вчера от первого секретаря горкома партии.

Слушая монотонную речь начштаба, Иван Иванович уже для себя принял замысел решения по уничтожению банды Займендиева. Он четко представлял себе, как бойцы обходящего отряда, летом среди слепящих глаз горных вершин выйдут в тыл банде, которая никак не ожидает их со стороны Эльбруса. Как она будет зажата с одной стороны отвесными стенами Баксанского ущелья, с другой, нарядами обходящего отряда, сверху на неё будут наседать главные силы, и у неё будет только одна дорога свободной - вниз, на встречу своей гибели.

Дослушав доклад начальника штаба, генерал Сияшев впервые за многие дни, а может месяцы, получил какое-то необъяснимое облегчение. Он понимал, что найден ключ к сложной загадке, хотя до победы над бандой очень далеко. Может случиться и что-то непредвиденное, но появилась уверенность в том, что враг уже побежден, повержен, он понесёт заслуженную кару за те все беды, которые были связаны с ним. Что скоро наступит столь долгожданный мир и спокойствие, люди смогут трудиться, растить детей, не бояться визита "ночных непрошенных гостей", без опаски ходить в горы, работать на полях, пасти скот.

Впервые за долгое время он понял насколько важно победить невидимого противника интеллектуально, не оставить ускользнуть ему ни одной лазейки, навязать ему свою волю. Это своего рода сложная шахматная партия, где удалось просчитать все ходы до полной победы, и удел соперника предрешен. Да, Займендиев, крепкий ты орешек, но все равно ты бандит, предатель, ты мешаешь людям жить, и ты не будешь заниматься больше этим. Правда, на нашей стороне!

- Владимир Петрович! Сколько фальшивых денег изъято у диверсантов всего в ходе операций за последние недели. Подсчитали?

- Так точно. Эта сумма составляет четыре миллиона двести тысяч - ответил начштаба.

- Настоящая экономическая диверсия для края, разрушенного войной, пережившего депортацию, делающего первые шаги по восстановлению хозяйства. По всей видимости, руководство РСХА рассчитывает на то, что появление фальшивых денег дискредитирует власть, а то и просто позволит обвинить руководство страны в выпуске ничем не обеспеченных денег, как это было в Великобритании. Вероятно, здесь также предпринимается попытка на местном уровне подорвать экономику. Подготовьте мне справку по этому делу для информирования партийных и советских органов, да и наркому необходимо будет доложить. Думаю, что до жителей необходимо довести информацию о том, что враг расплачивается за различные услуги ему фальшивыми деньгами, это предостережет кое-кого от участия в подрывной деятельности, - комдив посмотрел на настенные часы, - пять утра, спать осталось около трех часов.

- Товарищи офицеры! Вы свободны! - теперь можно прилечь на часок-другой. Пожав руки своим подчиненным, комдив пошел в комнату для отдыха, снял сапоги, форму и с наслаждением прилег на кушетку и тут же провалился в глубокий сон.

Вот уже который раз подряд, словно отлаженный годами механизм, он проснулся в семь сорок пять, вызвал порученца, специально подобранного старого солдата, которому, в общем-то, можно было избежать мобилизации - детей малых куча, да и возраст далеко за пятьдесят. Не должны были призывать рядового запаса Сергеева Ивана, да вот сам пришел в военкомат и напросился. Сколько его потом жена в письмах "пилила", когда стал известен ей его поступок, но потом смирилась, а последние месяцы, узнав, что он порученцем у генерала, вообще стала гордиться.

Сергеева Сияшев забрал с собой, будучи командиром полка в 1941, когда в боях тот проявил себя на редкость расторопным, сметливым солдатом. Тяжко было ему наблюдать, как "батька", так называемый бойцами всерьез, старый солдат, наравне с безусыми поднимается в атаку, бежит, задыхаясь, креститься тайком за всех. Став комдивом, Сияшев забрал Сергеева с собой и никогда не жалел об этом.

Судьба военная для Сияшева была весьма причудлива. Начав войну командиром полка войск НКВД по охране железных дорог, он командовал мотострелковым полком войск НКВД под Тулой, затем был назначен командиром дивизии, в 1943 году стал заместителем командующего армией, затем командиром стрелкового корпуса.

Казалось бы, впереди полководческие перспективы весьма чёткие. Однако последовало весьма странное назначение снова командиром отдельной стрелковой дивизии НКВД. Это было новое соединение, сформированное в Краснодаре в марте 1943. Все полки из пограничников и внутренних войск принимали участие в боях чуть ли не с первых дней.

Крутым поворотом в его несостоявшейся полководческой судьбе стал эпизод в мае 1943 года. Первой отдельной стрелковой дивизии войск НКВД, командиром которой он был в то время, поручили прорыв "Голубой линии". В замыслах командования фронта ей отводилось особое место. После неудачных попыток прорвать фронт в пойменной части реки Кубань, через плавни, были намерения осуществить наступление в предгорной части южнее станицы Крымской. Эта задача была возложена на 56-ю армию под командование генерала Гречко А.А..

Операция разрабатывалась основательно и детально, но не учли, что немцы подготовят очень прочную оборону. Они, используя новороссийский цемент, за насколько месяцев создали мощную систему оборонительных сооружений.

Дивизия Сияшева была введена в бой из резерва как особая ударная единица, и на неё возлагались особые надежды. Была налажена проводная связь с командующим армией. Однако, два полки перешли в атаку, налетели немецкие самолеты. Их было много. Вначале тридцать, потом шестьдесят, а потом после сотни наблюдатели вообще сбились со счета. Земля ходила ходуном. Не было возможности разговаривать в разрывах авиабомб.

Офицер связи дал трубку телефона комдиву. На другом конце провода был Штеменко С.М., начальник главного оперативного управления Генерального штаба. Комдив его узнал по голосу и догадался, что тот на КП армии:

- Иван Иванович! Товарищ Константинов недоволен вашим наступлением и требует возобновить атаку! В этот момент Сияшева взрывной волной бросило на дно окопа, но трубка телефона осталась в руке. Рядом лежал убитый старший лейтенант связист.

- Если войсками будут командовать всякие там "Константиновы", то мы никогда не победим! И вообще, Сергей Михайлович, пошёл он на ...!" - в горячке боя вспылил он. Откуда ему тогда было знать, что под оперативным псевдонимом "Константинов" скрывался Маршал Г.К.Жуков, который непосредственно от Ставки руководил всей операцией. Г.К.Жуков тогда простил ему несдержанность, но всё равно в дальнейшем это отразилось на судьбе генерала.

Потом назначение, снова на дивизию, только на Отдельную мотострелковую дивизию особого назначения НКВД. Это назначение можно было бы рассматривать как понижение после всех его заслуг и фронтового опыта, если бы не особый статус дивизии, что было сравнимо со службой в гвардии в царские времена. В свои тридцать семь лет Сияшев сумел проявить себя как опытный командир, шесть орденов, которыми были отмечены оборонительные бои на западном направлении и Кавказе, выполнение особых задач правительства.

Рядовой Сергеев был безукоризненным порученцем за все это время. Китель и брюки всегда были отутюженными, сапоги сияли, утром на тумбочке стоял тазик с теплой водой, бритвенный прибор, полотенце. Сияшев никогда не переставал удивляться, как это так тихо солдату удается делать, забрать форму, сапоги и точно так же водрузить на место так, что он ничего не слышал. Обращался он к своему порученцу строго по отчеству: Михалыч или Иван Михалыч.

У Михалыча была необычайно развита интуиция, он часто предсказывал утром те события, которые, как правило, потом происходили. Так было и вчера, когда он, поливая на руки из кувшина воду утром генералу, совершенно неопределенно произнес фразу:

- Что-то спину ломит с утра у меня, наверно к дождю, а может быть это к высокому начальству, давненько оно не наведывалось.

Действительно, тучи дождевые долго собирались, но упало, как в народе говорят, три капли. А вот разговор с Берией неприятный был. Что же интересного сегодня предскажет Михалыч? Но Михалыч, поздоровавшись, не торопился ничего предрекать, а лишь напомнил, что "супружницу надо бы поздравить с днем рождения. После гибели семьи летом сорок первого он оставался один не долго. В сорок втором зимой в Воронеже комдивом попал на квартиру к молодой вдове с дочкой и они сошлись во всем. Михалыч нисколько не срывал своего одобрения. Потом помогал отправить новую семью в эвакуацию.

- Вот ты, Михалыч, сходишь на почту и дашь телеграмму, - подумал про себя Сияшев и тут же услышал:

- Может, отпустите меня на почту, отпишите текст, а я отправлю телеграмму.

- Да, конечно, Михалыч! Возьми вон тот листок, там все написано, деньги в столе и после завтрака сходи в город на почту.

Растеревшись до красна полотенцем, генерал стал одеваться и ждать докладов командиров полков. Первым по телефону доложил командир второго полка, затем кавалерийского. Ровно в восемь часов пять минут дежурный офицер доложил о том, что прибыл командир первого полка с командиром первого батальона.

- Пусть заходят! Пригласите еще начальника штаба дивизии, - генерал подошел к окну и залюбовался на синеющие вдали горные хребты.

Вот скоро туда пойдут мои бойцы, - невольно подумал он.

В кабинет вошел подполковник Каменский, командир первого мотострелкового полка и командир первого батальона капитан Бунчук. Выслушав доклад командира полка, поздоровавшись с офицерами, генерал пригласил их жестом сесть на стулья вдоль стены. Вошел начальник штаба дивизии.

- Товарищи офицеры! Нам предстоит очень сложная чекистско-войсковая операция в горах. О районе и целях операции я сейчас говорить не буду в целях соблюдения тайны. Речь пойдет о том, что нам от дивизии предстоит сформировать специальный отряд для действий в условиях высокогорья. Штабом предлагается подобрать офицеров, сержантов и солдат из числа спортсменов, обладающих высокой выносливостью и начать подготовку для действий в горах. Командир полка, как вы смотрите на то, что бы этот отряд возглавил капитан Бунчук?

Подполковник Каменский встал. Капитан Бунчук, не догадывавшийся о цели вызова к комдиву, также поднялся. Для него это было полной неожиданностью, он думал, что комдив будет его распекать за то, что бойцы его батальона не сумели взять живым последнего диверсанта из трех заброшенных вчера. Надо же так случиться, утром на заслон вышел этот агент, на предложение сдать оружие, он поднял руки, а затем ухватил ворот зубами, где была вшита ампула с ядом, и покончил с собой. Конечно, наряду следовало подпустить по ближе, а затем просто скрутить его. Но, что теперь говорить? С таким паршивым настроением шёл к комдиву Бунчук, да и командир полка не догадывался об истинной цели вызова. А тут совсем другое - спецзадание. Каменский, немного придя в себя, начал докладывать всю служебную характеристику на командира батальона, но комдив его перебил:

- Товарищ подполковник, вы доложите короче - сможет или не сможет?

- Сможет, товарищ генерал-майор! - выдохнул комполка.

- Вот это другой разговор, о заслугах Бунчука мы знаем, а тут просто дело не совсем обычное, поэтому важен ваш вывод.

Все посмотрели на капитана Бунчука, заметно смутившегося от такого внимания.

- Ну что, товарищ капитан! Вы готовы? Я вас не тороплю с ответом. Речь идет не о прогулке по горам, как вы понимаете, а специальном задании, связанным с риском, с большой ответственностью. Данная операция на контроле у самого Лаврентия Павловича! Мне завтра необходимо уже ему доложить замысел операции.

В кабинете установилась напряженная тишина, было слышно, как где-то далеко в помещениях штаба работает телеграф, кто-то из офицеров зычным голосом передает телефонограмму. Перед Игорем мгновенно возникли картины детства, как дед Филарет рассказывал о войне в горах:

- Помни, в горах в бою всегда хозяин тот, кто выше...- пришла на ум почему-то фраза деда, вспомнилась родная Люда, смеющаяся, чем-то очень довольная.

- Готов, товарищ генерал-майор!- голос Бунчука чуть заметно дрожал.

- Ответ достойный похвалы. На вас возлагается большая ответственность, командование дивизии доверяет сложную и очень непростую задачу. Пока вам предстоит набрать отряд в двести человек. Конечно, командование дивизии, командиры полков помогут в отборе людей, но все равно решающее слово за вами. С этими людьми предстоит идти не просто в бой, а выполнять очень ответственную правительственную задачу высоко в горах, где можно рассчитывать только на свои силы, помощи ждать неоткуда. Поэтому отбирайте достойных, чтоб были выносливее ишаков, сообразительных, смелых, стреляющих хорошо, ну и доверяли бы вы им как самому себе. Времени на отбор людей даю два дня. Отделение боевой подготовки разработает программу подготовки отряда. О целях и задачах отряда будете проинформированы только накануне. Боевой приказ отряд получит на марше.

Генерал Сияшев, как уроженец этих мест, прекрасно понимал, что пока о истинных целях операции знают только три человека, но у Займендиева везде в округе есть осведомители и агенты и скрыть истинные намерения командования дивизии сейчас становится главным. Как поступить, чтобы не вспугнуть главаря банды, который уже столько раз сумел перехитрить охотившихся за ним органы контрразведки, НКВД? Ведь те, кто планировал раньше операции, тоже были людьми опытными и далеко не новичками в своем деле. Подумав еще несколько мгновений у окна, Сияшев отпустил командира полка и командира батальона и остался с начальником штаба.

- Как вы думаете, Владимир Петрович, сумеем мы перехитрить Займендиева, или он опять улизнет, а?

- Пока о замысле знаем мы втроем, но ведь его нужно будет докладывать старшему оперативному начальнику, наверняка он будет прорабатывать и свою версию подготовки операции. Значит, будут в замысел посвящены еще несколько человек?

- Предлагаю схему разработки детальной операции по опыту применения военспецов в годы гражданской войны, - начштаба готов был изложить свой план.

- Это еще какую? - удивился генерал.

- В годы гражданской войны в штабах Красной Армии широко привлекали для разработки планов операций бывших царских генералов и офицеров. Проверять их благонадежность времени не было. Для того, чтобы сохранить в тайне от разведки белых свои замыслы, поступали следующим образом. Группу планирования в полном составе от всех родов войск и служб обеспечивали всей необходимой информацией, определяли цель, задачи и помещали в одно помещение, где был туалет, место для отдыха и так далее. На входе был караул, который никого не выпускал и никого не допускал из этого помещения. Военспецы разрабатывали все документы, замысел утверждал командующий, что служило основой написания общего приказа по фронту или армии и выписок из него с задачами для каждой дивизии. Все приказы для дивизий содержали минимум информации и вручались командиру в исходном районе. Механизм запускался после подписания приказа командующим, а до этого даже он весь объем задач не мог знать. После того, как приказ поступал в войска, противник, чтобы кардинально изменить ситуацию, уже не мог ничего предпринять, - начальник штаба перестал крутить меж пальцев карандаш и положил его на стол.

- Да, пожалуй, в этом что-то есть. Конечно, сейчас нет военспецов, но болтуны могут быть, и от них не застрахуешься. Наверное, будет правильно, если мы предложим старшему оперативному начальнику использовать этот опыт и привлечь к разработке операции по одному человеку от контрразведчиков и от нас. Только двое будут знать весь замысел. Но как скрыть подготовку обходящего отряда? Ведь двести человек будут бегать по горам и стрелять, этого не скрыть, да и отправить просто так мы их никуда не сможем: нужна какая-то легенда.

Начальник штаба снова взял в руки карандаш, и, постукивая им по столу, продолжил:

- Для легенды, то есть для оперативной маскировки, можно создать школу младших командиров, пусть живут отдельно в палатках своим лагерем, ни к какой службе не привлекаются кроме суточного наряда и занимаются. Чтобы это выглядело правдоподобно, напишем приказ по дивизии, даже у офицеров управления не будет сомнений, что это действительно подготовка сержантов, - карандаш замер в его руках.

- Вот ведь до чего умная голова этот Владимир Петрович! Ну, кажется, все продумал! - про себя похвалил комдив.

- Что касается легендирования маршрута выдвижения обходящего отряда, так капитан Бунчук получит задачу совершить пеший полевой выход, опять же якобы в учебных целях, в сторону Северной Осетии. В этом случае, всё будет выглядеть вполне правдоподобно - задачи отрабатываются в учебных целях, на направлениях, которые не должны встревожить чем-то Займендиева. Пусть у него складывается мнение, что нам до него нет никакого дела, забрался в горы и пусть там сидит, - с этими словами Владимир Петрович снова положил карандаш на стол.

- Спасибо, Владимир Петрович! Пойдем, позавтракаем, - глянув на часы, которые показывали уже начало одиннадцатого, уточнил: - Да, наверное, пообедаем заодно.

Нарком внутренних дел должен был позвонить через сутки, самому досрочно докладывать командиру дивизии замысел не хотелось. Лаврентий Павлович не любил поспешных решений, и командир дивизии об этом знал. Конечно, можно было доложить телеграммой. Но время еще есть, если вдруг не будет звонка, то тогда лучше дать телеграмму. Теперь эти мысли всецело овладели командиром. Вспомнились жестокие оборонительные бои в Прибалтике, Белоруссии, когда его полк оборонялся против превосходящих сил на важных направлениях, не имея противотанковых средств, оказывался перед танковыми подразделениями врага, выходил из окружения мелкими группами. Тогда от него, командира полка, раненого и дважды контуженного за один день боев требовалось одно - удержать рубеж, не дать себя обойти танкам противника. А сейчас - курорт, да и только, ни стрельбы, ни канонады, самолет противника пролетает ночью раз в двое-трое суток, да и то "по приглашению" организаторов радиоигры. Только вот когда был командиром полка и полк нёс огромные потери, с трудом удерживая позиции - почему-то не звонил нарком или хотя бы кто-то из главка и не спросил:

-Как ты там, комполка, живой ли? Может тебе подкинуть хотя бы роту резерва или дать батарею противотанковых пушек?

Все-таки на фронте было легче. Там противник, здесь свои войска, все ясно. Сейчас же, как у командира дивизии, у него под Нальчиком три полка, штаб и немного подразделений обеспечения и задача-то почти смехотворная - найти и уничтожить банду, которая и двух сотен человек не насчитывает. Три недели скоро пройдет, как дивизия здесь. Вот и попробуй, объясни наркому, почему ты не смог до сих пор уничтожить какую-то козявку такой-то махиной. Эти мысли постоянно мучили командира. Ведь не скажешь наркому, что не могу я развернуть дивизию в цепь и гнать эту банду до экватора по горам и лесам. Горы, горы! Легко все на бумаге, да вот позабыли про овраги - пришла на ум избитая фраза. Тут тебе не овраги, а горы, туда просто так не сунешься. Ещё какие горы: скалы, ледники, высокогорье. А у него ни одного альпиниста!

Личный опыт руководства войсками в 1942 году в Абхазии подсказывал, что операция будет далеко не простой. Тогда противник был проще - немецкие горные стрелки из 4-й горнострелковой дивизии. Фашисты воевали умело, грамотно. Их оснащению оставалось только позавидовать. Но, их действия можно было просчитать, спрогнозировать.

Здесь же враг совершенно другой, чрезвычайно хитрый, избегающий открытого прямого вооруженного столкновения, но нападающий на самые уязвимые места, коварный и беспощадный. Для него горы, как вода для рыбы. Бунчук, конечно, толковый командир, но как он в горах станет ориентироваться? По компасу и карте? Да уж, как бы не так! Чем больше думал над этим вопросом комдив, тем больше выходило всевозможных узких мест, которые могли поставить на грань срыва всю операцию. Нужен проводник! А где его взять? Пойти и расспросить у местных жителей:

- Скажите, пожалуйста! Как нам с войском пройти вдоль Главного Кавказского хребта со стороны Северной Осетии к Эльбрусу, чтобы не потревожить банду Займендиева? Бред какой-то! Обратиться в горком партии? Но тутже будет раскрыт замысел. Не лучший вариант.

Да, не так-то просто! Мысли невольно возвращались к боям в Абхазии. Какие там были замечательные проводники из местных жителей! Выводили наши войска по только им ведомым тропам туда, где враг не ждал, нападали на их обозы, захватывали и боеприпасы и продовольствие, - этот рой мыслей теперь неотступно преследовал комдива.

Зазвонил телефон дежурного офицера:

-- Товарищ генерал-майор! К вам прибыл товарищ Кобулов!

- Вот кого не ждал сегодня, так это замнаркома госбезопасности, - про себя подумал командир дивизии, на ходу надевая фуражку и выходя в коридор штаба. Что-то опять не предупредили гэбешники. До чего своеобразный народ: работаем вместе, ловим диверсантов, прибывает к ним замнаркома, а они даже не удосужились проинформировать нас!- недовольно про себя рассуждал Сияшев.

В коридоре показалась фигура Кобулова Богдана Захаровича в сопровождении дежурного и порученца замнаркома.

- Товарищ заместитель народного комиссара государственной безопасности! Командир дивизии имени Дзержинского генерал-майор Сияшев! - представился комдив. Кобулов, комиссар госбезопасности второго ранга, протянул руку, поздоровавшись с Сияшевым, снял с головы фуражку, вытер носовым платком лоб и внутреннюю часть головного убора.

- Я сразу с аэродрома к вам, у своих подчиненных в госбезопасности еще не был. - Не спеша, они вдвоем двигались по плохо освещенному коридору.

- Как там, в Москве, товарищ комиссар? - судя по настроению Кобулова, можно было определить, что тот не очень-то настроен на приятный разговор, тем более, что в начале заехал в дивизию, а не в своё подчиненное УНКНБ.

- В Москве, конечно, холоднее, чем тут у вас, - без настроения произнес Кобулов. Устроившись поудобнее в предложенное кресло, Кобулов с интересом стал разглядывать кабинет комдива. Кабинет был более чем скромным. Это даже раздражало замнаркома. Его лицо выражало крайнюю неудовлетворенность.

- Может, пообедаете, товарищ комиссар?

Кобулов как будто не слышал предложения, погрузившись целиком в свои мысли. Тут открылась дверь, и возник заместитель командира дивизии по тылу. Когда-то пути-дороги зам по тылу и Кобулова пересекались, и они очень хорошо знали друг друга. По-кавказски шумно поприветствовав друг друга, они отпускали шутки относительно того, кто из них полнее и почему. Затем зам по тылу пригласил пообедать, на что Кобулов согласился. За столом о цели своего визита зам наркома не распространялся, скромно пообедав, чуть пригубив коньяка, поблагодарил своего старого знакомого и дал понять, что ему нужно поговорить с комдивом сглазу на глаз.

- Ну что Иван Иванович будем предпринимать с бандой Займендиева? Мне поручено быть старшим оперативным начальником данной операции. Детальный план чекистско-войсковой операции мне необходимо представить товарищу Берия через неделю на утверждение, как куратору Северо-Кавказского направления от ГКО. Как я понимаю, вы здесь две недели не сидели, сложа руки, и наверняка что-то наработали, - он отпил глоток чая из стакана в серебряном подстаканнике и вопросительно посмотрел на комдива.

Генералу Сияшеву не очень-то нравились ситуации, когда дивизия попадала под руководство со стороны Кобулова. Уже были операции, когда старшим оперативным начальником выступал он. Так получилось, что у них не сложились какие-то доверительные отношения, хотя уровень положения одного и другого был очень высок. Вот и сейчас, имея замысел операции, придется всё или чуть не всё отдавать ему, который, безусловно, присвоит себе, потом и лавры победителя. Опять будут ордена у контрразведчиков, а у нас будет очередной нагоняй за то, что где-то солдат один из пяти тысяч или того больше, оступился. Ну почему всегда так? Кому-то указ о награждении, а кому-то приказ о мерах по недопущению или предупреждению, а то и вообще о взыскании. Сколько раз уже так было! Сияшев не торопился с ответом, глядя на желтый кругляшок лимона в стакане.

-Богдан Захарович! - начал издалека комдив:

-Мы, действительно, собрали большой материал по банде Займендиева, изучили опыт проведения предыдущих операций по его ликвидации и пришли к довольно интересному выводу, - с этими словами он несколько отодвинулся со стулом от стола, сделал паузу.

-Займендиев всякий раз уходит значительно раньше из кольца блокирования, чем мы начинаем операцию по его поиску. Он порой для видимости даже оставляет небольшую группу "смертников", которых потом либо ловят, либо уничтожают, а кому-то удается уйти. Трудно сказать где, но у него очень много осведомителей и в Нальчике, и в других населенных пунктах. Как только войска получают команду на передислокацию, тотчас это становится известно ему. Скрыть перемещение нескольких сотен, а то и тысяч человек невозможно, тем более в горах, где дорог очень мало. Кроме того, у нас есть опасения, что информация уходит и от кого-то своих, когда идёт разработка замысла операции. Может, кто-то просто неосторожно болтает лишнее, но "глаза и уши" у этого главаря отменные.

Кобулов слушал очень внимательно и не прерывал комдива, как это было ранее. По всей вероятности для него задача поиска и уничтожения банды была тоже очень ответственной. Далее командир предложил создать совместную группу из двух человек для выработки замысла операции: одного - от органов госбезопасности, другого - начальника оперативного отделения дивизии.

- Предлагаю снизить вероятность утечки информации до минимума, создав группу по разработке замысла всего из двух человек. После того, как замысел операции будет разработан, мы его рассмотрим, и эти же люди разработают детальный план операции, который пойдет Лаврентию Павловичу на утверждение, - генерал явно не торопился посвящать Кобулова в то, что уже было давно определено в его штабе.

-Нужно в Займендиева поселить уверенность в полной его безопасности. Пусть он думает, что им никто не занимается, и он находится в полной безопасности, - генерал сделал небольшой глоток чая. За столом возникла тишина.

-Потом нам нужен хороший проводник в горах, без него мы вряд ли решим полученную задачу.

Кобулов молчал. В этот момент раздался стук в дверь и вошел начальник местного управления госбезопасности, доложил своему прямому начальнику по установленной форме.

-Вот видишь, Петр Никифорович, мы тут уже определились, что от твоего управления для разработки замысла операции по уничтожению банды Займендиева нужен один человек, что бы владел всей информаций по банде, знал весь расклад по твоим подчиненным. Место его работы здесь, в штабе дивизии.- Обращаясь к командиру дивизии, продолжил:

- Иван Иванович! Надеюсь, ты им найдешь место и обеспечишь соответствующий режим секретности в работе. Срок для разработки замысла - два дня. Кобулов поднялся первым, поднялись и остальные:

- Спасибо Иван Иванович! Петр Никифорович поехали теперь в твоё управление.

Все направились к выходу.


2

Для командира батальона капитана Бунчука началась напряженная жизнь, связанная с подготовкой отряда для действий в горах. Костяк отряда составили пятьдесят семь солдат и сержантов непосредственно из его батальона и три офицера, остальных же пришлось набирать из состава двух полков. Бунчук отбирал в первую очередь спортсменов, которых знал сам по соревнованиям на первенство полка и дивизии по кроссу и маршброскам.

Солдатское радио быстро разнесло весть о том, что затевается что-то необычное, связанное с риском и большими физическими нагрузками. Легенда о наборе в школу младших командиров помогла, штаб издал соответствующий приказ. Не обошлось и без неприятностей. В состав лагерного сбора политотделом дивизии был предложен офицер, который никак не мог отвечать высоким требованиям по физической подготовке. Бунчук стал категорически возражать против этой кандидатуры. Однако политотдел, не посвященный в цель предстоящих действий, был непреклонным. Нечаянно брошенная комбатом фраза относительно кандидатуры этого офицера, потом отразилась самым непосредственным образом на результатах операции. При обсуждении данного человека командир возразил, что ему нужен физически выносливый, представитель политотдела настаивал, что он идейно подкованный. Фраза: "Мне нужен офицер выносливый, как ишак, а не подкованный, который дискредитирует самую хорошую идею своим личным примером",- была хорошо искажена в кругах политработников.

Потом, когда стали писать представления на ордена и медали, то вместо предложенного командиром дивизии ордена Ленина, на Бунчука ушло представление на орден Красного Знамени. Припомнилось также и настойчивость командира относительно одного солдата, который имел взыскание от командира отделения. К Игорю обратился солдат из второго полка:

- Товарищ капитан, возьмите меня с собой в отряд, не подведу. Понимаю, что вы готовите людей к особому заданию, и я сам хочу там быть. Относительно его спортивных достижений солдат пояснил, что на прошлых соревнованиях он не был по причине несения службы в наряде. Вообще его отделённый командир постоянно стремится ставить в наряд на любые соревнования из-за того, что он рядовой Зубков, постоянно их выигрывает в роте, батальоне, а мог бы и в полку, но до того уровня его просто не допускает командир, из-за боязни потерять свой авторитет в глазах солдат. Взыскания он получает чаще всего по этой же причине, что сержант просто придирается к нему. Глядя на этого жилистого, невысокого солдата с открытым лицом, уверенного в своих силах, Бунчук поверил, включил в список, за что его опять упрекнули политработники, что он не разборчив в подборе кандидатур и набирает нарушителей воинской дисциплины. Фамилия Зубкова была старательно "вымарана" из списка инструктором политотдела дивизии. Из-за этого он дошел до начальника штаба дивизии, и тот своей рукой дописал в список рекомендуемого комбатом солдата. Как потом Бунчук был благодарен именно этому солдату! Хотя за этот подвиг рядовой Зубков вместо медали "За отвагу" получил менее значимую "За боевые заслуги".

"Школа младших командиров" располагалась в километре от лагеря первого полка в своем собственном палаточном городке. Согласно программе, разработанной отделением боевой подготовки, личный состав практически не жил в палаточном городке. Изнурительные кроссы и маршброски меняли один другой. Первоначально бегали по склонам небольших гор, стреляли из винтовок и автоматов на равнине.

Через несколько дней офицеры-артиллеристы дивизии стали заниматься с минометчиками ротных минометов. 50-миллиметровые минометы имели очень крутую траекторию полета мины и были необходимым огневым средством при бое в горах. За десять дней занятий с минометчиками удалось добиться ошеломляющих результатов: с первых выстрелов накрывали одиночную цель на карнизах, при больших углах возвышения, за камнями, за укрытиями из деревьев. Бунчук про себя отметил возможность поражения целей, расположенных в густых зарослях кустарников и деревьев:

- Почему мы раньше не брали с собой минометы, когда ловили диверсантов врага? Вспомнился эпизод, когда обнаруженные диверсанты после приземления, укрылись в яме и оказали яростное сопротивление. Два его бойца получили тяжелые ранения.

Комбат сам организовал занятия с офицерами отряда вечерами по изучению тактики в горах. Пригодились наработки Северо-Кавказского округа внутренних войск НКВД, приобретенный им опыт ликвидации бандформирований в горах. Старший лейтенант Дроздов, изучая инструкцию по действиям в горах, обратил внимание всех офицеров на одну немаловажную деталь:

-Товарищ капитан! Посмотрите на пункт, где запрещается общее построение личного состава в местах проведения операций. Это как же управлять ротой? Возникла целая дискуссия по этому поводу. Дроздов раскалялся с каждой минутой:

- Это надо же до такого додуматься, ни итогов не подвести, ни строевого смотра. Даже утром не будет утреннего осмотра. Солдаты же завшивеют, если их не осматривать, не требовать. Итог спора подвел сам Бунчук:

- Товарищи офицеры! Вы не забывайте, для чего мы находимся здесь. Главное - это борьба с бандами и агентурой врага. По этой причине мы вынуждены в чем-то поступаться, в том числе и отдельными уставными положениями. Ведь у бандитов везде есть глаза и уши. Мы строимся, в строю подводим итоги, упоминаем боевые задачи, а за забором из колючей проволоки постоянно находятся старушки, торгующие семечками, молоком, вездесущие подростки. Потом старший лейтенант Дроздов удивляется: почему его фамилию, должность знают на рынке Нальчика, а девушки при встрече учтиво называют по имени-отчеству. А причина, проста как мир: мы сами о себе всем рассказываем. С завтрашнего дня никаких разводов в составе отряда, рот. Только повзводно на линейках рот. Физзарядка, утренние осмотры - повзводно. Вечерняя поверка проводится без выкрикивания фамилий по докладам помкомвзводов, - подвел итог дискуссии командир.

- Все-таки хорошо, что нам дали эти документы для изучения, - про себя подумал Бунчук. Вечерние занятия с офицерами были ежедневными, кроме тех дней, когда были ночные.

Процесс подготовки был очень интенсивный, вечером все буквально валились с ног от усталости. Занятия по огневой подготовке теперь проходили на склонах, учились стрелять в необычных условиях, когда цель находится намного ниже или выше стреляющего, а сам солдат преодолевал траверс.

По инициативе Бунчука была создана специальная полоса препятствий, где военнослужащий должен был бежать, карабкаться по горным склонам, на каком-то участке тащить патронный ящик, нести раненого, стрелять по мишени боевыми патронами, вброд преодолеть небольшую горную речку, метнуть две гранаты-болванки за камень, где якобы укрывался неприятель, перебежками преодолеть участок, простреливаемый снайпером. Боец лежал за камнем, потом вскакивал и бежал до следующего укрытия, отсчитывая про себя до четырех. За его перебежками наблюдал в оптический прицел другой и выносил вердикт: убит, живой. Убитые направлялись снова на старт. Тем, кто сумел "убежать" от снайпера, оставалось пробежать сто метров, остановиться и свистнуть. Это последнее действие особенно веселило солдат, с одной стороны, не все умели свистеть, с другой, даже те, кто умел, после преодоления препятствий были не в состоянии этого сделать. Те, кто уже финишировал, подшучивали над теми, кто пытался изобразить свист:

- Неправильно губы сложил, в трубочку нужно, а ты туфелькой. Кто ж туфелькой свистит? Случались более обидные реплики:

-Тебе не этим местом свистеть нужно. В ходе этой подготовки складывался своеобразный воинский коллектив, истинного предназначения которого не знал никто, но все понимали, что предстоит что-то необычное в горах, очень ответственное, выкладывались и старались все без исключения.

Игорю вспомнились рассказы деда о действиях казаков в горах под Карсом во время русско-турецкой войны. Тогда в ночных выпасах лошадей, дед много поведал мальчишкам интересного. Запомнилось, как казаки обматывали копыта лошадей тряпками, при действиях ночью, чтобы окружаемый противник не слышал ничего, как в наиболее опасных местах слезали с лошадей и вели их, прикрывая конский нос ладонью, чтобы те не заржали от близкого запаха врага. Сейчас пригодились те дедовы уроки. Завтра ночные занятия по пешей разведке, стали проводить, обматывая сапоги тряпками. Тем, же, кто обозначал противника, рассредотачивались на более широком фронте и несколько солдат попробовали себя выдать за взвод, имитируя звуки большого количества людей. Ведь ночью на юге не видно ничего, в основном приходится надеяться на слух, а тут легко обмануть и быть обманутым.

Рано утром командир привычно вышел на зарядку, после небольшого кросса с личным составом подошел к перекладине, привычным движением выполнил выход силой и сразу же пошел на мах дугой. Дежурный по лагерю подошел к спортивному снаряду, дождался, пока командир выполнит несколько полных оборотов и соскок с поворотом:

-Товарищ, капитан! К вам прибыл капитан Кароев, сейчас он ждет в штабной палатке. Бунчук знал, что для выполнения специального задания ему назначили старшего оперативного начальника, он сам будет заместителем по войскам, и все его решения будет утверждать представитель наркомата госбезопасности. Раньше он Кароева видел несколько раз, но лично знаком не был. При входе в палатку его ждал капитан среднего роста, немного полноватый, лет тридцати с сигаретой в руке и кожаным офицерским планшетом, небрежно одетым на одно плечо, ворот кителя был расстегнут. Бунчука, привыкшего к порядку и соблюдению формы одежды, о требовавшего это от подчиненных сразу же манера начальника стала раздражать, но он не подал вида, представился:

- Начальник лагерного сбора капитан Бунчук.

-Капитан госбезопасности Кароев Руслан Муратович, - с этими словами протянул руку Бунчуку.

-Чем сегодня занимаетесь? - поинтересовался Кароев.

- Согласно расписанию занятий до обеда тактика, физическая, огневая, после обеда будет отдых, а потом занятия по военной топографии, которые будут проводиться ночью. Этот вопрос мы согласовали со штабом дивизии - доложил Бунчук, вытираясь полотенцем. Кароев подошел к рабочему столу командира и взял в руки немецкий бинокль, повертел его в руках и, не скрывая, что предмет ему понравился, спросил:

-Чей Карл Цейс?

-Мой - коротко ответил Игорь.

-А почему, как предмет трофейного военного снаряжения, согласно приказу наркома, не сдали в установленном порядке, - Кароев через распахнутый вход палатки рассматривал горы:

-Может, вы с этим приказом не знакомы? - Бунчук, с трудом скрывая раздражение, спокойно ответил:

-Это подарок генерала Рокоссовского, - для большей значимости добавил:

- Константина Константиновича, в 1941, под Волоколамском. Возникла напряженная тишина. Кароев положил бинокль на место, ни слова не говоря, вышел из палатки. Офицер дивизии, случайно оказавшийся свидетелем этой сцены тут же вмешался:

-Нелегко тебе будет с ним. Обиделся, что не подарил бинокль. А он ведь ему понравился. Как он его разглядывал! По местным обычаям принято дарить гостю понравившуюся вещь, видно он предполагал, что именно так и будет. Бунчуку ситуация была крайне неприятна, с этим подарком у него уже были подобного рода сцены с командиром полка, некоторыми офицерами штаба дивизии. Но с биноклем он расставаться не думал - все-таки подарок есть подарок.


3

Отряд стоял в строю в линию взводных колонн. Все были с оружием, вещмешками, с шинелями в скатку. Несмотря на август, стояла сильная жара. За день воздух прогревался неимоверно и за ночь лишь чуть остывал и слегка наполнялся живительной влагой.

Машина командира дивизии показалась из-за поворота пыльной дороги и остановилась недалеко от строя. Бунчук подал команду и четко по уставу доложил генералу Сияшеву. Комдив в сопровождении комбата и начальника штаба дивизии прошел вдоль всего строя и вышел на его середину и поздоровался.

-Товарищи "дзержинцы"! Вам выпала высокая честь выполнить особое специальное задание нашей партии и правительства. Помните, что это личное поручение товарища Сталина! Для этого вам предстоит совершить длительный марш в район Уруха. По докладам офицеров дивизии вы прошли хорошую подготовку и в состоянии выполнить это ответственное дело. Задачу вам доведут в указанном районе. Старшим оперативным начальником назначается капитан госбезопасности капитан Кароев, - строй замер, не пропуская ни одного слова, сосредоточенно глядя на генерала.

Все как один понимали, что предстоит что-то очень важное и не совсем обычное, не зря даже сейчас им не ставят задачу конкретно, а только ориентируют на трудности и сложности. Даже командир батальона, он же начальник лагерного сбора не знали об истинном задании. Пока же выходило, что нужно совершить пеший марш в сторону Северной Осетии, чем завершить программу обучения в течение двух выматывающих недель.

-Товарищ командир! - неожиданно генерал обратился к Бунчуку:

-Получите секретный пакет у начальника штаба дивизии. Вскрыть по указанию капитана Кароева в назначенном месте.

Вот он снова посылал людей в неизвестность. В бою все происходит иначе. Там есть враг, до него не так уж далеко. Ты его не видишь, но знаешь где он, все на расстояниях видимости или в нескольких километрах. Всегда можно вмешаться, помочь, дать команду. Здесь же все зависит от командира, насколько он и его люди готовы ко всему. Теперь от Бунчука, этого молодого капитана и его людей зависит успех всей операции дивизии. Сможет он выполнить все задуманное? Да, сможет, лишь бы в горах ничего не случилось. Он снова посмотрел на высокого офицера, на строй солдат и командиров, с тревогой и надеждой в глазах, готовых выполнить им ещё неизвестную задачу. Медленно двигаясь, он вглядывался в каждое лицо, невольно искал поддержку, уверенность в своих силах. Жестокая война сохранила в нем необходимость доверять людям. Сейчас это было главным. Он верил в своих подчиненных всегда, даже в те минуты, когда было неимоверно трудно, и задача казалась невыполнимой.


ЗАЙМЕНДИЕВ


1


Берия готовился на совещание к Председателю Государственного Комитета Обороны. Он уже знал наиболее сложные вопросы, которые будут ему заданы. В январе 1943 Сталину командующий Северо-Кавказским фронтом генерал Масленников И.И. доложил о положении дел. Сталин требовал более высоких темпов наступления, скорейшего освобождения Северного Кавказа. Одним из пунктов доклада было то, что для успешного разгрома противника войск фронта было явно недостаточно. Ставка требовала проведения операций по рассечению группировки, ее охвату, и полному уничтожению. Пример Сталинградского котла был ошеломляющим, и все требовали его повторения, что в условиях Кавказа было нереально. При уточнении своих сил выяснилась неточность и расхождения с данными Генерального штаба, Ставкой.

По всему выходило, что у Масленникова в подчинении оказалось на одну дивизию меньше. Когда стали выяснять по номерам соединений, то оказалось, что одна из дивизий не участвует в боях, так как своевременно не прибыла на фронт. Верховному было доложено, что в Нальчикской наступательной операции не принимала участие одна из стрелковых дивизий, сформированная на территории Грузии по причине того, что была заблокирована бандой в высокогорном массиве в декабре 1942 года. Теперь по этому вопросу предстояло дать разъяснения Лаврентию Берии, как члену ГКО, одному из организаторов обороны Кавказа, в то время и как Наркому внутренних дел, куратору всех спецслужб.

Ситуация была не из приятных. Сталин не прощал, когда ему не докладывали о каких-либо серьезных провалах, а тогда судьба войны решалась на юге, считали не только дивизии, что там дивизии, каждый солдат был на счету. Берия застегнул китель на все пуговицы, осмотрел свой внешний вид, еще раз проверил содержимое папки, поправив пенсне, направился на выход к машине. Почему так произошло с докладом, ему было все ясно, как представитель ГКО, он не мог просматривать и проверять все справки и сводки, которые тогда отправлял Закавказский фронт, тем более, когда он в штабе фронта был не так уж часто и вообще в это время находился в Москве, командировка давно закончилась. Про эту банду наверняка еще припомнили кто-то из Генштаба, обстановка там в тылу из-за действий банд действительно была сложной. Скорее всего побоялись об этом эпизоде докладывать Сталину, похоже, оробел генерал Тюленев, командовавший Закавказским фронтом. Тем более, когда уже встала необходимость создания самостоятельного Северо-Кавказского фронта, и войска Северной группы выходили из его подчинения в ближайшие дни.

Сейчас, мерно покачиваясь на заднем сиденье автомобиля по дороге в Ставку, Берия невольно возвращался к событиям того времени, к августу 1942. Тогда стало ясно, что Ставка, Генеральный штаб ошиблись при оценке противника, его замыслов на летнюю кампанию. Раньше все сходились в одном мнении, что враг будет наступать на Москву, и готовились именно к этому. Вышло же всё по-другому. Неожиданно основной удар пришелся на юг, где наступление меньше всего ждали: ведь до Москвы было около ста-ста пятидесяти километров, Ленинград в блокаде, помощи от союзников не ожидалось.

К концу июля после падения Ростова стало очевидным, что враг решил оставить страну, армию и флот без топлива, лишить главных стратегических запасов нефтепродуктов. По двум направлениям стальные полчища устремились к Баку и Сталинграду. Успехи немецких войск в июле сорок второго даже у стран антигитлеровской коалиции не вызывали сомнений. Особенно тревожной обстановка была на кавказском направлении. Ставка Верховного Главного Командования постоянно меняла управленческие структуры войск на юге. Северо-Кавказский фронт, созданный на основе сил Северо-Кавказского направления, был разделен на две группы, которые подчинялись Закавказскому фронту. Эта чехарда не могла привести ни к чему доброму. Военачальники, командовавшие войсками на этих направлениях, откровенно не могли предпринять ничего для разгрома врага. Необходим был организатор, человек, способный на месте изыскать все силы и средства для остановки врага.

Выбор вполне закономерно пал на Лаврентия Берию. Он к этому времени неплохо разбирался в военных делах, проверял по заданию Сталина перед финской кампанией Краснознаменный Балтийский флот, был известен, как принципиальный, вникающий во все тонкости дела, умелый организатор и настойчивый в принятых решениях. Сейчас ситуация была настолько чрезвычайной, что только Берии мог доверить её решение.

Подобное, а может даже более ответственное задание, он выполнил в 1941 году, когда стал непосредственным организатором эвакуации промышленности страны из южных и западных регионов. Многие предприятия через две недели после эвакуации где-то далеко в Сибири или на Урале под открытым небом или просто под навесами начинали давать военную продукцию. Ему были известны многие промахи и упущения военачальников, в том числе и Г.К. Жукова, начальника Генерального штаба. В сейфе хранились копии с его объяснительных по поводу существенных упущений в октябре-ноябре сорок первого на Западном фронте. Были документы о необоснованных жертвах десятков тысяч солдат и офицеров при наступлении зимой сорок второго за выброшенные непонятно куда под Вязьму на явную погибель два воздушно-десантных корпуса. Там же хранилось немало материала, не дававшего покоя многим высшим армейским военным чинам.

Обдумывая свое назначение представителем ГКО на Кавказ, он прекрасно понимал, что некоторые военачальники могли предложить его кандидатуру в насмешку или месть за свои ошибки и недостатки. У многих были личные обиды на него, пусть мол попробует поуправлять войсками, да не где-нибудь, а на самом трудном направлении, где есть всё: горы, море, степи, где группировка разобщена мощными хребтами, да и ситуация в тылу ничем не отличается от фронта. Глядишь, свернет себе шею или пыл поубавится, проверять и поправлять - ума много не надо.

Он хорошо осознавал, что едет исправлять ошибки Верховного, в случае неудачи спрос с него будет особый, примеры его предшественников Ягоды и Ежова более, чем красноречиво свидетельствовали о возможной расправе.

Последнее время ему стало известно и то, что в трагизме ситуации на Кавказе сказались неверные довоенные доктринальные взгляды, согласно которым на этом стратегическом направлении могли быть только десантные действия со стороны Черного и Азовских морей. По этой причине Северо-Кавказский военный округ рассматривался как второстепенный, где не предполагалось вообще каких-либо серьёзных боевых действий. Сил действительно хватало только для организации противодесантной обороны, как в мирное время, так и с началом боевых действий.

Тогда, как и сейчас, пригласил Сталин и скорее попросил, чем потребовал организовать оборону на Северном Кавказе:

-Лаврентий Павлович! Только вы, как выходец с Кавказа, наиболее полно представляете всю полноту ответственности на этом стратегическом направлении. Вы там работали и многое вам знакомо. Враг рвется к бакинской и грозненской нефти. Она нужна и нам ничуть не меньше. Восемьдесят семь процентов нашей техники заправляется этими нефтепродуктами. Все масла для нашей авиации делаются из грозненской нефти. Неприятель должен быть остановлен любой ценой. Нужно выиграть время. Пока оно работает не на нас. Следует сдержать врага до глубокой осени, начала зимы, не дать ему захватить наши главные объекты, не пустить его в Закавказье до тех пор, пока вне дорог действовать будет невозможно, а это ноябрь-декабрь. К тому времени мы завершим перегруппировку и сумеем подготовить контрнаступление. Ваши полномочия чрезвычайные. Отправляйтесь немедленно туда и сделайте все для обороны. Исполнителей можете подобрать по своему усмотрению. По всем трудностям докладывайте лично. Через полчаса прибудет генерал-лейтенант Бодин с офицерами оперативного управления Генштаба, доложат обстановку, послушаете. Он назначается начальником штаба Закавказского фронта. Думаю, что вы полетите на вашем самолете всей группой.

Перед глазами встала картина тех дней когда, прилетев с большой группой офицеров и генералов на фронт, он поочередно встречался с командующими фронтами, группами армий.

Первым был заслушан доклад бывшего командующего Южным фронтом генерал-лейтенанта Малиновского Р.Я.. Заметно было, что он волновался. Не дав ему доложить о положении дел в подчиненной сейчас ему Донской группе армий, член Государственного Комитета Обороны его грубо оборвал:

- О положении дел на вашем участке мы знаем лучше, чем вы сами. Почему вы развалили фронт, почему бегут ваши войска? Берия, продолжая сидеть за столом, через стекла пенсне казалось, буравил, испепеляя глазами сорокачетырехлетнего генерала. Малиновский стоял молча, опустив голову:

- Видите ли, товарищ член Государственного Комитета Обороны, враг намного сильнее нас, он превосходит в маневренности, не хватает противотанковых средств, его господство в воздухе безраздельно... Берия поднялся из-за стола:

-Генерал, эту песню мы слышим второй год. Почему войска бегут? Как так, докомандовались до того, что у вас осталось в трех армиях вместе взятых пятьдесят четыре тысячи бойцов? И тех вам собрали, скажите спасибо. За три месяца войсками НКВД охраны тыла Южного фронта задержано и отправлено на пункты сбора ваших подчиненных, потерявших управление и оставивших позиции почти столько же, сколько у вас сейчас осталось в строю. Так товарищ Петров? - генерал НКВД утвердительно кивнул головой.

-А сколько погибло и попало в плен? - он подошел вплотную к Малиновскому:

-Такие же, генералы, с такими же проблемами, что и у вас, осенью под Москвой остановили врага, а вы не справились с задачей. Вам доверили сотни тысяч людей, а вы их бездарно загубили, - было заметно, как ниже карманов на кителе Малиновского начинают проступать темные пятна пота.

- И долго вы думаете драпать, генерал, до Волги или Каспия? - Берия вернулся на прежнее место.

-Товарищ член Государственного Комитета Обороны! Пополнение, которое идет сейчас в войска, плохо подготовлено, оно чуть ли не с призывного пункта прибывает на фронт, некоторые даже оружие берут в руки впервые. Оружия не хватает. Не могли бы вы для стабилизации линии фронта дать в оперативное подчинение войска НКВД, которые сейчас охраняют тыл, все-таки надежные, опытные, проверенные люди? Берия от такого неожиданного вопроса побагровел, на висках вздулись вены, от этого бритая голова стала казаться совершенно бугристой, брови хищно сместились к переносице, он несколько раз судорожно вздохнул. Казалось, что сейчас просто набросится с кулаками на Малиновского. Тот, в ожидании чего-то страшного, даже сделал едва заметный шаг назад. Нарком подавил в себе приступ ярости и с иронией продолжил тоном генерала:

- Вы их так же с честью и благородством погубите. Тут же рявкнул:

-Нет! От этого выкрика вздрогнули окружающие. Он поднялся со стула, стремительно прошелся по кабинету, резко развернулся и подлетел к генералу:

- Не много ли вы хотите? Да мои солдаты стоят дороже, чем вы. Они не оставляют позорно позиции, предпочитают биться насмерть на поле боя и никогда самовольно не отходят, выполняют свой воинский долг до конца. Их мы готовили перед войной, учили, воспитывали, выпестовывали, дорожим ими и сейчас. Они не предназначены для боя, их удел - служба, свои задачи, у них нет артиллерии, нет тяжёлого вооружения, ни тылов, ни баз снабжения. Я не дам их просто так.

А вот чем занимались вы перед войной - вопрос. Где ваши подготовленные полки, дивизии? Ведь вы же перед войной в апреле-мае будучи командиром корпуса докладывали, что всё готово. Ваши отчеты были лучшими в округе. А на самом деле планы прикрытия государственной границы оказались обычной формальностью, ваши стрелковые части на реке Прут пограничникам на помощь во время не подошли даже там, где враг не наносил мощных ударов, даже не переходил границу 22 июня. Что такое прибыть на позиции и рубежи на вторые-третьи сутки вместо двух-трех часов? Почему вооруженные только стрелковым оружием пограничники гибли в окружении, а вы спокойно собирали ваши войска и отходили? Да вас ещё тогда следовало судить! А при обороне Ростова в сорок первом ваши дивизии то и дело оставляли позиции. 347-я, 31-я стрелковые дивизии ваши?- не дождавшись ответа, гневно продолжил:

- Почему наши части обеспечивали их отход, почему держал переправу через Дон в районе острова Зеленый семь суток 230-й полк НКВД? Почему, когда отбивали Ростов, опять же ваша дивизия струсила и не поддержала приданные ей подразделения войск НКВД, которые переправились на правый берег, и вынуждены были возвращаться под огнем по разбитому противником льду на исходный рубеж? А ведь комдив поставил их в первый эшелон! Почему вы не в состоянии были сами удержать переправу через Маныч у хутора Веселый три недели назад? Не многовато ли вас выручают, генерал? Так вы и воевать сами никогда не научитесь! - с этими словами он развернулся, сел за стол.

-Думаете, война все спишет, и победителей не судят? Ошибаетесь! Что вы своему народу скажете за все напрасные жертвы? Вам доверили людей, самое дорогое. Сейчас снова ваши подчиненные на некоторых направлениях отходят в беспорядке и без боя.

Малиновский оказался совершенно готов к такому разговору. Идя на встречу с членом ГКО, конечно, предполагал, что она ничего приятного не сулит, но что бы так круто? Дёрнул чёрт за язык попросить помощь. Сразу же припомнился сорок первый, расстрел генерала Павлова, которого он хорошо знал по Испании. Берия продолжил в том же духе:

-Уж не враг ли вы, Родион Яковлевич? Зачем вы нужны здесь, генерал? От вас вреда больше, чем от врага! - возникла напряженная тишина.

-Какая разница: вы со своими войсками отходите, в тылу бандиты то и дело поднимают голову. Куда ни кинь - не на кого опереться! - Берия снял пенсне, достал носовой платок и стал протирать и без того чистые стекла. Вой сирены воздушной тревоги, на который никто не обращал внимания, неожиданно прекратился. Генерал Малиновский стоял мертвенно бледный, даже не было заметно его дыхание. Берия, успокаиваясь, подвел итог разговору:

-Как член Государственного Комитета Обороны буду настаивать на смещении вас с занимаемой должности. Вас следовало бы судить, как врага, предателя, да-да, судить, но сейчас, к сожалению, не хватает командиров, так же как солдат. Поедете командовать армией, на Сталинградский фронт, к Гордову В.Н., воевать против румын и итальянцев. Армией вы командовали в сорок первом более-менее успешно, фронт - завалили, группы армий сейчас для вас тоже много. Поучитесь! И только там попробуйте не оправдать доверия, прямая вам дорога под трибунал! Ставка будет все отслеживать. Свободны!

-Есть, - коротко ответил Малиновский, повернулся на негнущихся ногах с мокрой спиной и вышел из комнаты.

Лихой командарм времен гражданской войны Семен Михайлович Буденный, командовавший войсками на Северо-Кавказском направлении, потом преобразованном во фронт, тогда пребывал в полной растерянности. Он был не в состоянии доложить о положении дел и нес откровенную чепуху о том, что никому не нужны эти мандариновые рощи, и нужно уходить отсюда, иначе всем придет конец. 17-я немецкая армия наступала ему во фланг и ничего предпринять, кроме как отвода войск он не мог.

Знаменитое чутье первого конника Красной Армии в условиях новой войны не подвело, он сообщал в Ставку о возможном направлении удара немцев на Кавказ раньше, в ноябре-декабре 1941, о необходимости строительства оборонительных рубежей с севера, а не только с побережья Тамани. Офицер-порученец Берии при этом кивал головой в знак согласия.

Но к его мнению не прислушались. А сейчас он был попросту сломан катастрофическим положением дел.

-Иван Владимирович! - обращаясь к командующему Закавказским фронтом генералу Тюленеву, спросил:

- Как же так получилось, что мы готовились только к противодесантной обороне на Черном море и Азове, а со стороны Дона ничего не предпринимали?

-Лаврентий Павлович, никто не мог предположить по предвоенным взглядам, да и в начале войны, что враг зайдет так далеко на нашу территорию. До войны Северо-Кавказский военный округ относился к разряду внутренних. Здесь за год до войны даже стрелкового оружия на всех солдат не хватало, а только на 40-50%. Предполагалось, что в худшем случае будут только десанты противника на побережье или авиадесанты. В этом регионе нет дорог, кроме железных. Впрочем, это вы, наверное, лучше меня знаете. Мы ведь привыкли думать, что враг действует вдоль крупных дорог. Здесь же противник нас переиграл вчистую несколько раз.

Генерала армии И.В.Тюленева, командующего Закавказским фронтом, Берия знал давно по Закавказью, по Московскому военному округу, который он возглавлял перед войной. Кавалерист, как и Буденный, он был направлен Ставкой на второстепенное направление после тяжелого ранения в сорок первом на Южном фронте. До недавнего времени вероятным рассматривалось нападение Турции, но что касалось активных действий со стороны Германии, то это не предполагалось. Внезапно это направление стало одним из самых сложных, и его старому знакомому сейчас было очень трудно. Враг наседал со стороны Крыма на побережье Тамани, рвался на Кубань и к Бакинской нефти, Турция могла в любой момент объявить войну. Ему были подчинены силы практически двух фронтов, остатки Черноморского флота и части сил расформированного Южного фронта. Территории огромные, тыла, как такового, не было - банды на Северном Кавказе в связи с наступлением немцев активизировались настолько, что стали грабить эшелоны, идущие на фронт, и обстановка не сильно отличалась от боевой.

Тюленев также не мог кардинально изменить ситуацию, в войсках хронически не хватало оружия, боеприпасов, всё необходимо было везти за тысячи километров. Противник стремительно наращивал наступление. Две группы армий "А" и "Б" острыми клиньями механизированных и танковых колонн рванули по южным степным направлениям, грозя стране полным крахом. Из Крыма переправлялись новые войска 11-й армии, высвободившиеся после его полного захвата. Сил для обороны катастрофически не хватало. Войска Закавказского фронта не успевали совершить перегруппировку, резервы Ставки опаздывали из-за длинной и сложной дороги. Критической ситуация была на соседнем сталинградском направлении. Для переброски войск с центра советско-германского фронта требовалось время, чтобы хоть как-то выправить ситуацию под Сталинградом.

Ещё сложнее было с Северо-Кавказским направлением. Драматической ситуация стала, когда стало понятно, что немцы могут через перевалы Главного Кавказского хребта выйти к Черному морю и перерезать единственную недостроенную, но уже вполне пригодную железную дорогу в тылу приморской группировки. Враг вот-вот мог выйти на побережье Чёрного моря, и тогда в войну неминуемо была бы втянута Турция, которая сосредоточила двадцать шесть дивизий в приграничной полосе с СССР, все ранее предпринятые меры по её ослаблению оказались бы неэффективными. Перевалы на Санчарском и Клухорском, Марухском направлениях и некоторых других оказались заняты немецким войсками еще до того, как наши войска сумели организовать их оборону. Переподчинение войск на Северо-Кавказком направлении в составе разных группировок, недооценка врага, привели к тому, что к августу не существовало никаких планов обороны горных перевалов.

Вопрос Берии заместителю начальника штаба Закавказского фронта:

-Вообще, сколько перевалов между Северным Кавказом и Закавказьем? - застал того врасплох. Армии вели упорные бои на равнине, в предгорьях, на приморском направлении. Командующие сосредотачивали свои усилия в соответствии их полос, действуя по обычной тактике. Так получилось, что про горы у каждого в тылу забыли.

Берии, как уроженцу Закавказья, немало пожившему в этих местах, стал понятен стратегический просчет - за перевалы никто не отвечал, а ведь это было принципиальным. Враг мог просочиться на приморское направление через горы, минуя наши узлы сопротивления. Потом мог последовать захват, что захват, просто вышли к морю и заняли небольшой плацдарм, на который высадился бы десант войск из Крыма. Чего проще? На этих ключевых точках не было войск или имелось явно мало. Медлительность и нерасторопность армейского руководства позволила врагу передовыми отрядами горнострелковых войск выйти под Гудауту, расстояние до Сочи также составляло меньше тридцати километров.

Целая группа армий могла быть отрезана и им грозила неминуемая гибель или плен.

Тюленев по поводу предпринимаемых мер по обороне перевалов ничего конкретного сказать не мог, кроме того, что её возложили на 46-ю армию. Командующий 46-й армией генерал-майор Сергацков В.Ф. по этому поводу пояснил, что эта задача очень трудная, армия растянута по побережью от Лазаревского до Сухуми, и оборонять перевалы не представляется возможным. Берия тогда был просто взбешен - в штабе фронта не было никаких планов обороны перевалов:

-Замену этому генералу, немедленно! Что за начальник, который с самого начала неуверен в своем деле! Кого предлагаете? - тут же обернулся к генералу Тюленеву.

-Генерала Леселидзе, командира стрелкового корпуса, - командующий Закавказским фронтом сразу же предложил замену.

-Пусть Леселидзе немедленно приступает к работе по обороне перевалов, приказ из Ставки скоро будет!

По предложению Берии ещё в Москве командующим Северной группой войск Закавказского фронта был назначен генерал Масленников, до этого командовавший 39-й армией, вся предвоенная биография которого неразрывно связана с пограничными и внутренними войсками. Масленников Иван Иванович был хорошо знаком Берии, как выходец из Наркомата внутренних дел, исполнительный и толковый подчиненный, абсолютно чуждый всяких кабинетных интриг и зарекомендовавший себя в роли военачальника еще с гражданской войны, борьбы с басмачеством. Он абсолютно не боялся самой черновой работы, работал двадцать четыре часа в сутки, его подчиненные даже не знали, когда он отдыхает. Еще не до конца оправившийся от очередного ранения, он сразу же активно включился в работу.

Потом, когда создалась возможность для наступления, по его же предложению он был назначен командующим Северо-Кавказским фронтом.

Сейчас генерал Масленников предупредил Берию о возможно не очень-то приятной ситуации. Он, насколько располагал данными, проинформировал о банде, её главаре, зная, что Сталин обязательно задаст вопрос Наркому внутренних дел. Того материала, что был у Берии, идя на совещание к Сталину, было явно мало, и он чувствовал это.

Организуя строительство оборонительных сооружений под Орджоникидзе в августе сорок второго, Берия знал, что существенную помощь немецким частям в захвате горных перевалов оказывали некоторые выходцы из Северного Кавказа. Они малоизвестными тропами выводили подразделения горнострелковой дивизии "Эдельвейс" и других, минуя позиции наших войск. Особенно Нарком был возмущен тем, что 21 августа немцам удалось установить на Эльбрусе свой флаг, о чем сразу же хвастливо заявило их радио: "Сегодня наши доблестные войска достигли самой высокой горной вершины русского Кавказа. На нем установлен наш флаг. Еще немного и весь Кавказ будет освобожден от большевитской заразы. Многострадальным горским народам придет долгожданное освобождение".

В это время войска фронта были в районе Кавминвод. Эльбрус находился в тылу группировки советских войск почти за двести километров! Был крайне неприятный и тяжелый разговор по телефону со Сталиным, который настаивал туда послать немедленно наши войска и установить красный флаг. Немалых усилий стоило Берии уговорить тогда Председателя ГКО от распыления сил и средств, от явной авантюры, как в детстве захвата сопки по очереди группой детей. Флаг на Эльбрусе неприятный символ, но не более того, другого никакого значения он не имеет. Сейчас куда важнее фронт.

Цепкая память восстановила мгновенно события тех дней. Тогда же впервые после первого года войны всплыла фамилия Займендиева, оказывавшего существенную помощь врагу на оккупированной территории и в нашем тылу. Были данные, что он бывший сотрудник то ли НКВД, то ли НКГБ. В статистических отчетах по потерям за 1941 год по линии НКВД и НКГБ упоминалась похожая фамилия. До этого он числился пропавшим без вести, как сотрудник НКГБ. Фамилия редкая.

В 1942 году в ходе оборонительных боев не было возможности установить тот ли это Займендиев или просто совпадение. Тогда же Берии доложили о том, что впереди авангардных частей 1-й танковой армии действуют подразделения полка специального назначения "Бранденбург 800", сформированные из военнопленных красноармейцев, выходцев из народов Северного Кавказа. Об этих подразделениях информации было крайне мало.

Однако на том памятном совещании, Сталин выглядел сильно уставшим, не стал акцентировать на том эпизоде внимание, а лишь дал короткое указание:

- Товарищ Берия! Разберитесь с этим Займендиевым. Вы должно быть в курсе относительно этого предателя. Меркулов вам поможет. Подключите к этой работе того, кого считаете нужным. Он должен понести заслуженное наказание. Меня держите в курсе.

С этого момента бандой Займендиева всерьез занялись: и органы внутренних дел, и органы госбезопасности. От наркомата госбезопасности борьба с агентурой врага и бандами была поручена замнаркома Кобулову Борису Захаровичу. Конечно, хватало и других банд, не менее кровавых, может быть, более опасных, но здесь вопрос встал принципа - командовал ей бывший сотрудник госбезопасности, и он должен был понести заслуженную кару.

Раз в месяц Берии лично докладывали о мероприятиях по поиску и уничтожению банды Займендиева.

Довольно быстро стало понятно, что уничтожить банду, в первую очередь главаря сразу, вряд ли получится. В 1943 году проводились две операции, которые не принесли ожидаемого успеха. Берия в ходе мартовской командировки на Кавказ интересовался мероприятиями по поиску и уничтожению банды непосредственно на местах у руководителей, но обстановка тогда была очень сложной и было не до нее. В январе в Карачае поднялся мятеж, все силы были брошены туда, в апреле по информации от агентов, абвер планировал новые подрывные акции в тылу фронта. После одной чекистско-войсковой операции считалось, что Займендиев убит, но через месяц его имя снова вызывающе пугало всю округу.

Из имеющихся материалов выходило, что Займендиев Ахмет, уроженец Нальчика, 1903 года рождения, юрист по образованию, попавший на службу в органы НКВД, а после преобразования и создания перед войной Наркомата госбезопасности стал работать в новом ведомстве. Тощее личное дело с грифом "сов.секретно" кроме скупых анкетных данных, копий диплома, двух положительных характеристик, представлений и других малозначимых документов ничего существенного не содержало. Отец, командир подразделения Красной Армии, погиб в годы гражданской войны, мать умерла от тифа на год позднее. Воспитывался дедушкой и бабушкой знатного кавказского рода, часть которого эмигрировала в Турцию. Женат, сын.

Однако через непродолжительное время стали известны некоторые подробности, которых, как правило, нет в официальных документах. Сбор данных существенно затруднялся тем, что кто близко знал Займендиева до войны, были на различных участках фронта, кто-то погиб, кто-то был в эвакуации. Задержанные бандиты о главаре ничего толком сказать не могли. Неожиданным стало донесение из территориальных органов внутренних дел Нальчика в Главное управление по борьбе с бандитизмом.

"Совершенно секретно. На ваш запрос относительно родственников Займендиева Ахмета настоящим сообщаем, что его жена Займендиева (Галаева) Жанна вернулась в город со своей матерью и сыном Зурабом из эвакуации из города Дербента в марте 1943 года.

Из беседы с ней старшего оперуполномоченного Назарова стало известно, что с мужем она не проживает с 1938 года, развод официально не оформлен. Причиной этому является то, что в 1937 году Ахмет Займендиев, будучи старшим следователем РО НКВД, донес на своего тестя, второго секретаря райкома партии по подозрению в непринятии им национальной политики партии и лично тов. Сталина на Северном Кавказе.

Тов. Галаев был вызван в Ростов на окружной семинар партийных работников, там был арестован и приговорен особым совещанием к высшей мере наказания. Приговор был приведен в исполнение в ноябре 1937 года. О доносе на отца жене стало известно в марте 1938 года из найденного за кухонным столом случайно черновика мужа в снимаемой ими квартире (черновик донесения высылается почтой). После этого она забрала сына и ушла жить к своей матери Галаевой (Жуковской) Вере Аркадьевне, работающей сейчас главным бухгалтером в Нальчикском потребсоюзе. Муж после этого неоднократно пытался наладить отношения, как-то объяснить ситуацию, даже предлагал забрать сына, однако получил отказ. В 1939 году был переведен по службе в Кисловодск на вышестоящую должность. До войны дважды навещал сына. Жанна Наибовна в настоящее время работает детским врачом в больнице. Характеризуется положительно, комсомолка, проживает с матерью и сыном в г. Нальчик".

Так постепенно, по крупицам собирались данные на Займендиева. В августе 1943 года в ходе чекистско-войсковой операции на территории Чечни был задержан резидент абвера Салман Хубе.

Из показаний Салмана Хубе: "По существу заданных мне вопросов относительно Займендиева Ахмета могу сказать следующее, что он, как сотрудник госбезопасности в июне был направлен на фронт, июле 1941 года попал в плен на Киевском направлении в должности офицера особого отдела армии. После пленения добровольно передал представителям администрации лагеря военнопленных в Казатине списки командиров и политруков армии, а также евреев, которых он знал и выразил желание сотрудничать с немецкой военной разведкой.

После чего был проверен в роли агента-провокатора в лагере для военнопленных и направлен в разведывательно-диверсионную школу абвера в Луккенвальде вблизи Берлина.

Мне его представили для разработки в конце сентября того же года. Займендиеву был присвоен оперативный псевдоним "Художник". Его готовили для работы в советском тылу как организатора повстанческого движения. Проходил подготовку полгода, ему было предоставлено свободное передвижение, часто общался с представителями Горского комитета народов Кавказа.

Меня, как выходца с Северного Кавказа, после гражданской войны многое интересовало об обстановке там. Из бесед с Займендиевым у меня возникало ощущение того, что горские народы при советской власти живут гораздо лучше, чем их же эмигрировавшие родственники в Турцию или Иран. Это ощущение переросло в уверенность после моей заброски в тыл Красной Армии весной 1943 года в Шатойский район Чечено-Ингушетии. Такими как Займендиев, двигает не чувство патриотизма или стремление что-то сделать для своего народа, а личные амбиции, стремление получить власть любым путем.

Займендиев проявил себя при обучении как способный, старательный курсант, пользовался доверием руководства школы и вскоре был назначен старшим группы. В октябре 1941 года его кандидатура рассматривалась на роль командира группы для выполнения задачи по поддержанию действий грузинских националистов "Тамара 1". Тогда абвером планировался мятеж на территории Грузии, создание временного правительства в тылу Красной Армии. Он неоднократно встречался со Спиридоном Кедиа, которого рассматривали, как одного из кандидатов на пост главы Временного правительства Грузии. Однако в связи с переносом этой операции на более поздние сроки, его стали готовить для действий на территории Кабардино-Балкарии. Группа, насколько мне известно, состояла первоначально из двенадцати человек, из числа пленных красноармейцев, уроженцев Северного Кавказа. В июле 1942 она была направлена в Армавир, а затем переправлена в тыл Красной Армии по горным тропам с задачей организации мятежей и вооруженных выступлений.

После взятия немецкими войсками Нальчика в конце октября 1942 г., Займендиев рассчитывал войти в состав оккупационной администрации города, однако это не нашло поддержки у князя Шадова, возглавившего правительство, одобренное немцами. Князь усмотрел в нём конкурента и по некоторым причинам не доверял ему. В результате чего Ахмед во главе карательного отряда был направлен для ликвидации остатков частей Красной Армии и появлявшихся партизанских отрядов в районе реки Баксан.

На сколько мне известно, Займендиев успешно командовал своим отрядом из числа дезертиров, уголовного элемента и местных жителей. Ему абвером была поставлена задача остаться в тылу Красной Армии в случае временного отхода частей вермахта и выполнять специальные задания. Других сведений о нем не имею. Подпись".

В апреле 1943 года силами войск НКВД и местных органов внутренних дел была проведена чекистско-войсковая операция по поиску и уничтожению банды Займендиева, которая, в общем-то, была неудачной. Обнаружив опасные приготовления в непосредственной близости от базы, главарь разбил своих людей на мелкие группы и вывел из предполагаемого района блокирования. Часть бандитов "легализовалась", вернулась в свои селения к мирной жизни и не проявляла никакой активности. Через два месяца банда напомнила о себе попыткой мятежа в ряде горных селений, разгромом создаваемых органов советской власти, органов внутренних дел.

Попытка разгромить банду сразу по горячим следам не принесла ожидаемого успеха - она просто исчезла как вода сквозь сеть. Потом была еще одна крупная операция, к которой было привлечено два полка Северо-Кавказского округа войск НКВД, три запасных стрелковых полка Красной Армии, истребительный отряд из местных жителей, но результат был минимальным. Чтобы на время получить какой-то отдых и снизить активность органов и войск НКВД, главарь распустил слух о своей гибели, даже рация бандитов молчала три с лишним месяца. Ядро банды скрылось в труднодоступной базе и ничем не напоминало о себе.

Частные операции, проводимые местной милицией по поиску месторасположения банды, также никаких существенных результатов не принесли. На местах бывших стоянок находилось неисправное оружие, старые и ненужные вещи, разный хлам, шалаши и хижины. Единственное, что удавалось, так это захватить скот, который бандиты ранее угоняли в колхозах и у местного населения.

Вести из того региона оставались по-прежнему тревожными.

Из донесения о бандпроявлениях на Северном Кавказе в Главное управление по борьбе с бандитизмом за август 1943 года: "в долине реки Баксан бандой бывшего сотрудника госбезопасности Займендиева было совершено три налета на окрестные колхозы. Угнано 315 овец, в другом случае были обстреляны колхозники, работающие в поле. При налете на колхоз им. Ленина были зверски убиты две русские женщины, им в распоротые животы набили земли и соломы. На окраине Т. был убит участковый милиционер. Попытки внедрить агентов в банду безрезультатны".

В 1944 году в январе стали поступать данные о подготовке мятежа в целом ряде населенных пунктов, радиостанция бандитов выходила в эфир чуть ли не каждый день. Расшифровке радиоперехваты не поддавались, но и без этого было понятно, что враг затевает что-то серьёзное. Планы немцев и бандитов явно спутала депортация некоторых народов и это, похоже, внесло некоторую неуверенность в намеченные действия. С наступлением весны активность стала резко возрастать.

Всё это не устраивало наркома, для ликвидаций банды необходимо было знать о её главаре как можно больше.


2

В кабинете капитана Кароева было сумрачно. Лампочка под потолком давала слабый свет, настольной он пользовался редко из-за того, что от неё шло тепло, и в без того душной и прокуренной комнате к концу дня становилось, как в жаровне. Семья была эвакуирована в сорок втором в Каспийск, возвращать её он не торопился, с его работой это не безопасно. Изучая документы на банду Займендиева, он то и дело засиживался до глубокой ночи. Сегодня тому была особая причина. Несколько дней назад его человек вышел на одного из участников банды, который сильно колебался и мог быть взят в разработку. Политика государства, направленная на то, чтобы вырвать людей, по разным причинам занимавшимся бандитизмом, стала приносить свои результаты. Амнистирование некоторых бандитов, не совершивших особо опасных преступлений, восстановление хозяйства, разрушенного войной, налаживание управления и меры социального характера, стали постепенно вымывать опору из-под ног главарей бандформирований.

Год назад его угрозами люди Займендиева заставили уклониться от призыва в Красную Армию и уйти в банду. Дом, где жил девятнадцатилетний Мустафа со своими престарелыми родителями и старшей сестрой, был на самой окраине Нартана. Ночью его за ворота вызвал из дома соседский парень. Вместе с ним было трое вооруженных незнакомых людей, которые сразу же предложили Мустафе пойти с ними в горы и зарабатывать на жизнь мужским трудом, что позволит содержать стариков, поможет учиться сестре. Он попросил время для обдумывания. День прошел, он для себя ничего не решил. Идти на фронт, как это делали многие, он не хотел, но идти в бандиты тоже. На следующий день, когда он вышел на улицу в это же время, ему просто приставили в бок пистолет и заставили идти с ними.

Так он оказался в банде. Первоначально поручали чисто хозяйственные работы и беседовали, в том числе о религии. Он в свою очередь присматривался к жизни и быту банды, которая на тот момент была большой, около двухсот пятидесяти человек. Часть бандитов носила советскую, другая немецкую военную форму без знаков различия, многие были в гражданской одежде. Таким же было и оружие: часть немецкого, другая советского, кое-кто ходил с охотничьими ружьями. Два раза Мустафа ходил на задания. В одном случае они угнали отару овец на высокогорном пастбище, в другом устроили засаду на машину, которая должна была привезти продукты питания в магазин в одно из селений. Отару овец удалось угнать без каких-либо проблем, убили двух собак у чабана, самого припугнули, отобрали ружьё и угнали около сотни овец. С засадой на машину ничего не получилось, прошел сильный дождь, дорогу размыло, и она стала непроходимой. В тот же раз не повезло и самому Мустафе, после дождя поскользнулся на горной тропе и сильно ушиб колено, его тогда еле довели до базы. Два месяца рана гноилась, нога с трудом сгибалась. Обещанных денег он, как и другие не дождался. Рассчитывали на агента из-за линии фронта, который должен был привезти деньги, но его не было месяц, другой, третий. Радиостанция не работала на передачу, только на приём. Все знали, что немцы выбрасывают агентов в окрестности Нальчика, но ни один из них не мог дойти до банды. Займендиев постоянно посылал своих связников к назначенным местам встречи, но с июня никто на них не вышел, одну явочную квартиру провалили, связник погиб при задержании.

Среди бандитов наметился серьезный раскол, те, кто не принимали активного участия в действиях, и были вовлечены силой так же как Мустафа, откровенно начинали роптать и высказывали желание вернуться домой. Займендиев опирался на матерых преступников, дезертиров, на тех, кто вместе с ним перешли на службу врагу во время оккупации. Одного из тех, кто пытался бежать из банды, Займендиев распорядился привязать к дереву и забить камнями. Каждый член банды должен был бросить камень с силой в обреченного, в случае, если кто-то делал это плохо, его могла постигнуть та же участь. Ахмет стоял рядом с бросавшим и наблюдал лично. Один бандит, отъявленный уголовник бросил камень с силой, но промахнулся. Займендиев заставил его бросать трижды. Тогда тот выразил желание просто пристрелить жертву, чтоб тот не мучился. Однако командир отверг такую услугу. Им это называлось изгнанием злого духа. Окровавленный труп сбросили в ущелье. Мустафе долго было не по себе, но он стремился не подавать виду.

Однако скоро его ждало очень неприятное испытание, одна из засад сумела захватить водителя грузовика и милиционера. О том, что Займендиев выставил засаду на дороге в горный аул, почти никто не знал, он постоянно соблюдал конспирацию в работе. Около обеда трое бандитов привели двух связанных пленников, захваченные в машине продукты для магазина и керосин везли на ишаках, которые отстали вместе с погонщиками. Старший из бандитов доложил амиру, что удалось захватить несколько мешков муки, крупы, соль, сахар, керосин, винтовку милиционера. Займендиев был не очень доволен добычей, он все-таки надеялся захватить деньги. Продукты, конечно, были необходимы, но запасов вполне хватало, да и при необходимости их вполне могли добыть в селениях, а вот деньги нужны были, как воздух. Он отчетливо понимал, что одними угрозами и обманом людей скоро будет не удержать.

- Это всё, деньги где? - вопрос относился не столько к бандиту огромного роста то ли с именем, то ли с прозвищем Батыр, из числа уголовников с довоенным прошлым, сколько к водителю, светловолосому русскому парню в полинялой военной форме без погон, местами в темных масляных пятнах. По всему было видно, что он отвоевал своё на фронте и по ранению отправлен домой совсем - на левой руке не хватало двух пальцев, да и передвигался он как-то боком. Сейчас он затравлено смотрел на главаря, очень хорошо представляя свою участь. Займендиев подошел вплотную к нему, взял левой рукой за подбородок и властно, с презрением посмотрел в глаза. "Деньги где, щенок?" - вопрос снова прозвучал, как приговор шоферу. Шофер молчал. На поляну постепенно стали собираться остальные бандиты, все знали, что сейчас командир расправится с захваченными пленными сам, это было его любимым занятием, и его он не доверял никому. Некоторые даже стали гадать, как он это сделает: перережет горло или расстреляет. В этих делах он отличался дьявольской изобретательностью, и даже заматерелые бандиты, сами пролившие немало крови, не всегда выдерживали глумления своего предводителя над жертвами. Он всякий раз стремился "сломать" жертву, получая наслаждение от этого, а лишь потом убивал её. В этот раз Займендиев был строг, как никогда, еще раз повторил вопрос и, не услышав ответа, коротко изрек:

-Ты воевал, был ранен, я всегда уважаю сильных врагов и дарю тебе легкую смерть, - и с этими словами выстрелил из пистолета в грудь. Это было сделано им так просто, и так страшно, что у Мустафы ком подошел к горлу, когда он представил себя на месте этого шофера. Займендиев стремительно повернулся, коротко бросил:

-Убрать, - и подошел к милиционеру. Это был человек маленького роста, в белой милицейской гимнастерке, без фуражки и сапог, со связанными назад руками:

- Ну что, Назир, здравствуй! Давно о тебе ничего не было слышно. Все еще служишь? Думал, тебя советская власть повысила в должности, звании - все эти вопросы были неожиданными для всех. Похоже, что они знали друг друга давно, еще до войны. Милиционер стоял боком, не повернулся к главарю, даже не поднял глаз на него.

-Да, Назир, похоже, ничего ты в этой жизни не понял, так и подохнешь в нищете, как и вся твоя родня. А ведь мог бы жить нормально. Милиционер прокашлялся и заговорил:

-Это ты, Ахмет, ничего в жизни не понял. Все устали от тебя, сколько ты людей загубил и все уняться не можешь, не простит тебя Аллах. Вся левая сторона лица его была содрана, глаз начал заплывать. Не поднимая глаз, он продолжил:

-Тебя проклял весь твой род, все равно тебе будет конец. Займендиев остался неподвижным, установилась тишина, все замерли в ожидании чего-то страшного:

-Вот ты будто, на волоске от смерти и ещё угрожаешь? Ну, ну, сейчас мы это проверим, чей конец будет и каким. Ты будешь мертвым завидовать!- он неожиданно повернулся к бандитам, отыскал среди них Мустафу и подозвал к себе, и когда он подошел, протянул пистолет и сказал:

-Убей его. Ситуация становилась ещё более напряженной. Мертвенно бледный Мустафа робко, казалось, не давая себе отчета, сделал шаг, затем еще несколько и остановился, не доходя до Займендиева нескольких шагов. Вороненая сталь пистолета тускло блестела в протянутой руке, юноша оставался недвижим.

-Что же ты стоишь, Мустафа? Или ты не мужчина, не в состоянии совершить честный поступок джигита и пристрелить этого поганого мента?- Займендиев подбросил "Вальтер" на ладони. То, что произошло дальше, никто не ожидал, даже самые отпетые бандиты.

-Командир! Я не хочу иметь кровников в лице его родни...- неуверенно ответил Мустафа. По толпе бандитов пробежал гул не то одобрения, не то презрения. Займендиев тоже не ожидал такого поворота событий. Он давно искал удобный случай проверить этого молодого парня в деле, повязать кровью. В случае простого отказа выполнить эту команду Мустафу наверняка ждала бы смерть. Однако как быть в этой ситуации? Ведь получалось, что Мустафа и не против выполнить команду, но боится мести, от которой самого, а главное, его близких, попросту никто не сможет спасти. В банде уважали местные традиции и знали очень хорошо, что такое кровная месть, у самого Займендиева кровников было около десятка. Иногда, задумываясь над этим, он очень хорошо представлял, что месть может быть выражена не только на самом, но и на его малолетнем сыне, которого он не видел уже пять лет. В воздухе по-прежнему витала смерть. Займендиев с пистолетом подошел к Мустафе, посмотрел ему в глаза, пристально, как бы проверяя искренность слов, потом мягкой кошачьей походкой пошел вдоль первых рядов бандитов, как бы проверяя мысли каждого. На милиционера вообще никто не обращал внимания, все с опасением ждали непредсказуемой развязки. Бандиты стояли полукругом вокруг небольшой площадки, лишь немногие выдерживали пристальный буравящий взгляд Займендиева. Большая часть опустив глаза, затаив дыхание ждала, на месте Мустафы никто не желал оказаться. Кажется даже было слышно, как в котлах булькает закипая вода, скатывается по крутому склону маленький камешек.

-Мустафа, а ты оказывается, философ, - вдруг примиренчески произнес главарь.

-Кто бы мог подумать? - С этими словами он убрал пистолет в кобуру.

- Батыр!- он обратился к старшему группы, которая задержала машину и привела пленников, жестом подозвал его и стал что-то шептать на ухо. Тот несколько раз кивнул головой в знак согласия, закинул винтовку на плечо, подозвал к себе двух своих подчиненных, и они молча подталкивая милиционера пошли по дороге вниз из лагеря. Назир дернул плечом, как бы давая понять, что пойдет сам, и напоследок только бросил:

-Будь ты проклят, Ахмет!

Замендиев, не спеша, пошел в свою палатку, бандиты стали расходиться к кострам, где уже давно был готов горячий обед. Мустафа остался один на поляне в полной растерянности. К нему подошел его сосед по шалашу:

-Чего стоишь? Пойдем обедать, философ. Берегись теперь амира, он тебе не простит этого. Мустафа ещё не пришел в себя и спросил:

-Что будет с милиционером, его сейчас убьют люди Батыра?

- Эх ты, глупый! Никто его даже пальцем не тронет. Они одного рода с Ахметом, но Займендиев на много выше положением. Сейчас он просто накажет Назира за его службу власти, строптивость. Они уже подошли к костру, присели на камни:

-Как накажет Назира не трогая? - непонимающе продолжил Мустафа.

-Очень просто, - разламывая лаваш пополам и протягивая половину юноше, ответил сосед:

-Приведут в аул, снимут штаны и отправят его домой. Это позор для мусульманина страшнее смерти. После этого он уже никогда не сможет быть ни милиционером, никаким начальником. Слушай, а кто такой философ? -Мустафа и сам толком объяснить не мог это слово.

Десять дней назад Займендиев его неожиданно назначил связником в родной Нартан. Инструктировал сам. Командир в черной черкеске босиком сидел на ковре в большой и просторной палатке. Это был мужчина среднего роста, с тонкими правильными чертами лица, небольшими усами. Рядом лежал Коран, с другой стороны, справа, немецкий автомат, около небольшой цветной подушки - дорогой кавказский кинжал работы кубачинских мастеров. С оружием он никогда не расставался. Мустафа раньше его близко не видел. Он молча кивнул на место напротив.

-Тебя зовут Мустафа. Ты прошел проверку в нашем отряде, - командир опустил глаза, от всех он требовал себя называть "амир", банда называлась только отрядом.

-Мы доверяем тебе ответственную работу. Вернешься в свой дом и будешь жить обычной жизнью. Для всех будет, что ты был в гостях у родственников в горах, там тяжело заболел, сейчас поправился и вернулся домой. Отец тебя по этому поводу расспрашивать не станет. О том, что ты был здесь, никто знать не должен. На окраине твоего селения у дороги, что идет в сторону Нальчика, лежит большой камень, рядом с ним лежит несколько маленьких. Под самым светлым из них тайник. Туда наш человек закладывает информацию, спрятанную в гильзу от винтовки. Проверять тайник нужно два раза в день, рано утром и вечером, когда в то место выгоняют скот на пастбище. Можешь посидеть на большом камне для вида, что ты устал, в другой раз побросать камни, как это делают мальчишки. Только светлый камень никуда не выбрасывай. Если там будет лежать гильза, забери её и не пытайся из нее извлечь содержимое. Узнаю - смерть. Гильзу заберешь с собой и в этот же день отнесешь к реке Нальчик около мусульманского кладбища. Там около ореха есть небольшая яма, она одна на всю округу, гильзу бросишь на дно. Если информация будет для тебя, то под камнем найдешь гильзу от пистолета, вытащишь из неё записку и прочитаешь. Записку потом сожжешь. Ты меня понял? - только сейчас Мустафа разглядел, что Займендиев достаточно молод, хотя голова была седой.

Придя в свое селение, Мустафа на другой же день случайно встретился с человеком Кароева, который догадывался, где всё это время скрывался парень. Он так же утром и вечером выгонял овец и коров и был очень разговорчивым для мужчин Кавказа. На третий раз Мустафа всё поведал земляку. Кароев предложил своему агенту планы на дальнейшую работу с Мустафой, но так и не успел начать его разработку. Рано утром в центре Нартана нашли голову Мустафы, завернутой в газету, где был Указ Президиума Верховного Совета об амнистировании бандитов, не совершивших тяжких преступлений перед народом. Таким был последний ход Займендиева, циничным и вызывающим. Которая по счету попытка хоть как-то заполучить информацию о банде из окружения командира проваливается. Займендиев убирает очень быстро всех, кто был у него, а потом сбежал, находил далеко, даже в Карачае, Минводах, когда зимой нет дорог.

Особенно оставался влиятелен в горных селениях, там люди боялись быть председателями поселковых советов, отдавать детей в школы, обращаться за медицинской помощью в районные центры. Чем дальше в горы, тем меньше власти центра, тем больше власть Займендиева. Конечно, по мере установления порядка и власти потерял влияние в Нальчике, не особо его боялись в предгорной части, но все равно он был страшен для многих. Страх за себя, за близких не позволял людям жить нормальной жизнью уже два года. Он не боялся даже запугивать те семьи, где подрастали сыновья и подходило время их призыва. Угрозы были весьма конкретными: отдаешь сына в армию, забираем весь скот, а то и прирежем самого или жену.

Кароев за сегодняшний день выкурил две пачки. Папиросы кончились, в столе была махорка, но он не стал её доставать, сильно першило в горле. День начался с неприятности: вторые сутки не выходил на связь его агент, поиск ничего не дал. В открытую искать было нельзя, все-таки агент, но всё указывало, что исчез не по своей воле.

Он уже имел неприятный разговор с начальником по поводу неосторожной попытки разработки Мустафы, что привело к его гибели. Агент работал давно, ещё с начала войны. Это был старик, участник гражданской войны, жил на окраине села со своей старухой и ничем не выделялся из окрестных жителей. Ему рекомендовали старика для участия в истребительном отряде в конце сорок первого. Тогда Кароеву поручили сформировать истребительный отряд из жителей, не подлежащих призыву, дали винтовки зарубежного производства, пролежавшие как вещдоки где-то на складах с времен активной борьбы с бандитизмом. Нескольким человекам дали винтовки, но к ним не было патронов, их Кароев использовал для охраны штаба, в качестве дополнения к имеющемуся оружию на троих дали такой же древний револьвер, в барабане которого было три патрона. Они его передавали друг другу при заступлении на пост. Дед, с русским именем Игнат, оказался для своих семидесяти лет бодрым, подвижным и сообразительным. Скоро его Кароев стал использовать для различных поручений, о которых не должны были знать другие.

При приближении линии фронта Игнат стремился уйти в партизанский отряд, но тут ему Кароев предложил остаться в селе со специальным поручением вести разведку оккупантов и докладывать всё через связника. В период оккупации связник погиб, а после освобождения населенного пункта Красной Армией Игнат передал очень много ценной информации по немцам, пособникам, по деятельности оккупационной администрации. Благодаря его данным было несколько попыток подобраться по ближе к банде Займендиева, но все они оказались безрезультатными, всегда главарь оказывался впереди на ход или на несколько.

Анализируя провал в работе с Мустафой, Кароев понял, что Займендиев юношу ему специально подставил. С одной стороны тот не подходил ему, и он хотел от него избавиться, а с другой служил приманкой для агента, которого видимо подозревал. Очень не хотелось думать о гибели старика, но шансов на то, что бандиты оставили его в живых, с каждым часом становилось все меньше. Единственное ещё как-то успокаивало, что нигде не было трупа Игната, не могли же бандиты его увести в горы. Все убийства, которые они совершали в таких случаях, как правило, рассчитанные на запугивание людей, носили жестокий и демонстративный характер. Может, все-таки обошлось? С такими неприятными мыслями даже не хотелось идти спать.

-Товарищ капитан!- в дверях возник сержант, помощник дежурного.- Тут хозяйка ужин передела. С этими словами он поставил на пол матерчатую сумку.

Кароев снимал комнату у одинокой старой женщины, и она довольно часто, зная особенность квартиранта допоздна засиживаться на работе, а иногда ночевать в кабинете, передавала что-нибудь поесть. Капитан не спеша подошел к знакомой сумке, открыл её. Как всегда там были лепешки из черной муки с отрубями, пара варёных яиц, пучок зелени, жареные кабачки. К удивлению в сумке стояла бутылка молока. Он не пил молоко, и хозяйка об этом прекрасно знала. Кроме того, у неё не было ни коровы, ни козы. Заинтересовавшись бутылкой, он вытащил пробку, поднес горлышко к носу - обыкновенное козье молоко, свежее, прохладное. Тут его внимание привлекла пробка, она была сделана из скрученной бумаги. Он стал разворачивать и увидел записку, сделанную карандашом:

-Живой. На связь выйти не могу. Мустафу убил Аскер. За мной охотятся. Я в надежном месте. На связь выйду сам.

Как камень упал с плеч! Живой его Игнат! Старик где-то прячется. Прячется поблизости. Он с большим удовлетворением раскрыл сейф, взял его дело, раскрыл все донесения и к ним положил эту записку.

"Гимназист" - такой псевдоним Игнат себе выбрал сам, в связи с тем, что еще в 1905 году преподавал в гимназии в Тифлисе и там же возглавлял революционный кружок. За эту деятельность его в том же году уволили. Много не совсем понятного было в биографии "Гимназиста". После увольнения из гимназии кем только не довелось работать: каменщиком, сапожником, возглавлял строительную артель. В политику он больше не стремился. В гражданскую похоронил заболевших тифом уже почти взрослых детей, жену. Сам переболел испанкой и чудом остался жив. В тридцатые годы работал в колхозе счетоводом, но здоровье часто подводило, болел. За ним присматривала пожилая одинокая соседка, так они сошлись и жили больше десятка лет. Ясно, что Игната бандиты стремились убрать, но как ему удалось спастись, старику? У Займендиева везде есть свои люди, они не только предупреждают его об опасности, но и сами принимают меры. Аскер - это исполнитель убийства, он сразу же скрылся, похоже, что ушел в банду, в горы.

Капитан достал журнал с ориентировками на бандитов, по району их числится в розыске сорок человек, среди них Аскера не было, да и не имя это, а кличка, настоящего имени, оказалось, не знают даже в семье, где он жил до этого. Перед оккупацией появился среди беженцев молодой парень, толи черкес, толи адыгеец. Как многие тогда не успел уйти никуда, немцы наступали быстрее толп народа, бегущих от войны. Так и остался у хозяев, что его пустили переночевать. Подобных жильцов из разных областей было предостаточно. Война много человеческих судеб спутала. Вот и его жена с детьми где-то по таким же углам скитается, хотя есть квартира в Нальчике. Пас овец, коров, выделывал шкуры, дома был крайне редко, в основном находился в горах. Был он в подозрении в связи с бандитами у помощника Кароева, только вот никаких зацепок к нему не сумели найти. Не обвинять же его в том, что почти у всех чабанов овец угоняют бандиты, а у него нет.

Бандой Займетдиева капитан Кароев занимался уже второй год, но так и не сумел внедрить своего человека в неё. Место расположения банды он знал лишь предположительно. Проявлять интерес в открытую было опасно. Просочились сведения о возможности ухода банды в Грузию. Нестойкие бандиты, кто не был связан с ней серьезными преступлениями, стали всё чаще покидать высокогорную базу. Смерть Мустафы, скорей всего предупреждение им, что в случае развязывания кем-то языка, расправа будет жестокой и неминуемой.

Пребывая в нелегких раздумьях, смяв последнюю пустую пачку папирос, Кароев расстегнул гимнастерку, ремень, убрал пистолет в кобуре в ящик стола и направился закрыть дверь на ключ. Протянув руку к ключу в замке, он даже не сразу понял, что дверь открывается - в дверном проеме стоял заместитель наркома госбезопасности Кобулов Б.З., а далее за его спиной в коридорном сумраке маячила фигура дежурного по управлению. От неожиданности Кароев замер на мгновение, но Кобулов протянул первым руку, поздоровался и вошел в кабинет.

-Почему не спите, уже второй час? - Кобулов, не торопясь подошел к столу, покосился на бутылку, взял ее в руки. Кароев никак не ожидал, что так поздно ночью к нему пожалует столь высокий начальник.

-Присаживайтесь, капитан, что же вы стоите? - поднес бутыль с молоком к носу, понюхал:

-Пропадет молоко в такую жару, чего же вы его не выпили?

- Товарищ Кобулов! Я не пью молоко, а это предмет, с которым мне передали сообщение от моего агента - Кароев надел ремень, просунул наплечный ремень под правый погон, застегнулся и расправил гимнастерку.

-Это как, в бутылке, что ли? - Кобулов с интересом повернул бутылку другой стороной.

-В пробке, товарищ комиссар госбезопасности второго ранга - капитан открыл сейф, вынул агентурное дело, протянул его Кобулову.

-Значит ваш "Гимназист" живой, спрятался где-то. Это хорошо - листая дело, продолжил:

- Сколько агентов погибло при внедрении в банду за все время?

- Трое. Двое местных жителей, один из числа беженцев - Кароев подошел к столу.

-Как вы думаете, в чём главная причина провалов агентов? Слабое легендирование или причины в самом Займендиеве, его подозрительности, осторожности? - Кобулов присел на краешек стула, не выпуская из рук папки.

-Думаю, что Займендиев очень хорошо знает основы оперативной работы. У него чутье на людей. Более того, не исключаю, что на него работает кто-то из старых осведомителей, близких к нашей современной структуре. Конечно, подозревать можно кого угодно, но все-таки ему становится известно очень много. Случай с Мустафой свидетельствует о том, что он нам просто подставил мальчишку в качестве приманки и наш агент на него "клюнул". Его спас дореволюционный опыт конспиративной работы, чутье не подвело старика и он во время "залег".

Руслан думал, что получит крепкий нагоняй, он знал, что его начальнику досталось, как говорят в народе, "на орехи", но с оперативным работником замнаркома говорил очень спокойно, вникал во все тонкости, поинтересовался, установлен ли контакт с Грузинским УНКГБ. После того, как Кароев доложил, что еще год назад направляли туда ориентировки, запросы по интересующим населенным пунктам, некоторым фамилиям и ничего в ответ не получили, то Кобулов нервно кашлянул, сделал пометку в своем блокноте карандашом, сокрушенно покачав головой, не сказал ни слова.

-Руслан...как вас по отчеству, не запамятовал- Кобулов сморщил лоб, пытаясь вспомнить анкетные данные на оперативника.

-Муратович- добавил Кароев.

-Так вот, Руслан Муратович, как вы считаете, все-таки, почему не идут на контакт бывшие бандиты, всякий раз стремятся уйти от оперативной разработки по любому поводу? - высокий начальник достал пачку "Казбека", открыл её, протянул капитану. Тот не спеша взял предложенную папиросу, подвинул пепельницу, про себя отметив, хорошо, что готовясь ко сну выбросил целую гору окурков, будто знал, о таком важном визите. Кароев подавил в себе боязнь в общении с таким большим начальником, перестал волноваться и окончательно взял себя в руки:

-Видите ли, сейчас действительно наметился отток бандитов из окружения Займендиева. По последним данным, сейчас в банде около ста восьмидесяти человек, еще год назад было около трехсот. У него нет денег, платить не может своим подопечным. Люди устали, многие поверили в то, что фашистам скоро будет конец, и мирная жизнь у них в селениях налаживается. Всё лето к нему не попадают агенты из-за линии фронта. Радиоигра идёт успешно, все парашютисты задержаны либо убиты, деньги изъяты. Наши коллеги по СМЕРШу преуспели, но у них нет никакой информации по банде.

Радист Займендиева уже два с лишним месяца не выходит в эфир, по всей вероятности из-за батарей или поломки радиостанции. Из заброшенных немецких агентов на связь с бандой никто выйти не сумел. Из тех, кого задержали, перевербовать и отпустить к Займендиеву опасно, можно "засветить" радиоигру, которая идет очень успешно. Об этом он наверняка догадывается и вряд ли поверит новому незнакомому человеку, пусть хоть тот будет от рейхминистра. На контакт с нами те, кто ушел от Займендиева, не идут из-за страха перед ним. Ведь есть пример, что один абрек предпочел суд и ссылку, но не контакт с нами. Долго сам с ним общался, раскаялся в содеянном, но лишнего чего-то сказать про главаря боится. Ведь даже добровольно признался в преступлении, о котором не знало следствие, но ни в какую не стал работать на нас. Никакие посулы и обещания не действуют. Не можем мы пока обеспечить безопасность свидетелей, родственников. Люди это понимают и не идут на откровенный контакт.

Кароев затянулся папиросой. Кобулов молча слушал, потушив папиросу, спросил:

- Где у вас семья, почему ночуете в кабинете?

Капитан тяжело вздохнул:

- По этой же причине. Не могу обеспечить даже их безопасность, живут в Каспийске. Будет здесь по спокойнее, приедут.

- Товарищ капитан! Мы замышляем особую чекистско-войсковую операцию против банды Займендиева. Нужна ваша помощь, - Кобулов объявил-таки о цели своего визита. Кароев тут же поднялся:

- Согласен, без всяких там... Понимаю, готов...

- Сидите, сидите, - Кобулов жестом указал на стул.

- Ситуация особая. Здесь нужен и опыт и физическая подготовка, умение ходить по горам. У вас всё это есть. Конечно, можете отказаться, вас никто не осудит. Это очень серьезное и ответственное дело. Если хотите, его лично одобрил товарищ Сталин.

От этих слов кровь ударила в лицо. Кароев понимал, что просто так целую неделю замнаркома госбезопасности не будет мотаться то в Грозный, то в Микоян-Шахар, то в Минводы, жить в этом послевоенном и далеко не безопасном крае. Но что бы так?

- Руслан Муратович! В целях соблюдения оперативной маскировки этого мероприятия вы официально с завтрашнего дня, точнее уже с сегодняшнего, будете переведены приказом начальника управления в Краснодар, как не справившийся с порученным участком, с понижением. Подыграем и мы Займендиеву, пусть его человек проинформирует о удачном дельце, создаст уверенность, что мы пошли у него на поводу, убрали своего самого толкового сотрудника, который подобрался к нему очень близко. Думаю, что в итоге операции его агент обязательно "всплывет". Во всяком случае, он станет безопасным. Скорее всего Займендиев от него поспешит избавиться, как от совершившего грубую ошибку, а то просто "сдаст".

На самом же деле вы направляетесь в штаб дивизии имени Дзержинского для разработки секретного плана операции, а затем сами будете руководить ею на важнейшем участке. Днем сегодня сходите к хозяйке, попрощаетесь с ней, рассчитаетесь, заберите свои вещи и посетуйте на свою судьбу. Помните, что об этом знаете только вы, я и начальник управления. Всё. Утром дела передадите официально своему заместителю, попрощаетесь, для всех в городе и окрестностях вас не существует.


3

Он сидел одиноко на выступе скалы под гнётом тяжёлых мыслей. Издалека в черной бурке и немецкой фуражке он напоминал страшную хищную птицу, высматривающую внизу свою добычу. Каждый день, как по заведенному ритуалу Займендиев забирался на это место и подолгу находился там, всецело отдаваясь власти дум.

Где-то далеко внизу невидимый Баксан стремительно нёс свои искрящиеся и пенистые струи. До верха доносился лишь приглушенный расстоянием шум, и иногда ощущалось влажное его дыхание. Вот уже два года база отряда Займендиева была укрыта высоко в горах. Все селения располагались значительно ниже. Выше был только обезлюдевший "Приют одиннадцати" и вечно седой Эльбрус.

Все амбициозные планы главаря постепенно таяли, как летний снег в горах. Его давно посещали мысли стать хозяином этих мест. Небольшого роста, щуплый юноша, подросток не отличался силой и ловкостью среди сверстников, всегда стремился к самоутверждению в кругу одноклассников благодаря изворотливому уму и жажде власти. Из рассказов деда он помнил, что его род когда-то был очень влиятельным во всей округе, ему принадлежали бесчисленные стада, предприятия, магазины, дома в городе. Его близкие старшие родственники получали образование в столице царской России, ездили за границу. Однако революция, потом гражданская война лишила всего этого. Отец, которого он почти не помнил, симпатизировал переменам, происходящим в стране. За два года до революции он закончил университет в Петрограде, был неоднократно в эсеровских кружках, и как молодой юрист вернулся в родные края, даже сумел поработать в адвокатской конторе, женился, родился сын.

С началом гражданской войны вступил в Красную Армию, был знаком с Кировым. Его отец, дед Ахмеда, неодобрительно отзывался о своем сыне, считал его легкомысленным, несерьезным человеком. Брат деда к тому времени эмигрировал с семьей в Турцию, один из немногих сумел очень быстро подняться, завёл свое дело и в письмах звал родственников туда. Однако пламя гражданской войны уничтожило все планы. В 1920 году пришло трагическое известие из Польши о гибели сына, через два года от тифа умерла невестка, так и остался дед с внуком и женой в Нальчике. Старики во внуке души не чаяли, бабушка научила играть на рояле, дед воспитал в нем самостоятельность, стремление добиваться положения в обществе, научил охоте.

Гуляя по Нальчику, как-то раз, он подвел к одному красивому двухэтажному дому:

-Видишь, Ахмет, вот этот дом был нашим, - через несколько перекрестков показал еще более красивый особняк, где сейчас размещался магазин и какая-то контора:

- Вот этот магазин принадлежал твоему дяде и мне.

Тогда мальчишкой он как-то не задумывался об этом. Но со временем, уже подростком, он сравнивал комнатку в коммуналке, в которой жил с дедом и бабушкой и теми особняками. Сверстники во дворе никогда не попрекали прошлым его родственников, причиной тому были военные заслуги отца - дома висела его фотография вместе с Кировым в годы гражданской. Он же этим умел пользоваться для достижения превосходства над мальчишками. "Вези, Кабан!" - и пацан старше его, брат Батыра, такой же плотный и крепкий, самый сильный борец в округе, подставлял с готовностью могучие плечи для мелкого, но властного в детских играх Ахмета.

Полтора года назад Кабана они похоронили после нападения на саперный взвод, который направлялся разминировать окрестности Нальчика. Тогда Займендиев лютовал, никого не оставил в живых из девятнадцати человек, у которых из оружия-то было только пять винтовок и один наган у молодого лейтенанта - все остальные со щупами-миноискателями да лопатами. Порезали всех в ремни и кровавые лохмотья.

Банда подкараулила взвод, окружила и в одно мгновение разоружила. Всё бы обошлось без крови, спокойно. Настроение у главаря было прекрасное, собирался всех отпустить. Лишь щуплый лейтенант в очках не хотел расставаться с оружием, и когда Кабан стал силой отбирать револьвер, тот, скорее случайно, выстрелил. Пуля попала здоровяку точно в сердце.

Сейчас, сидя на скале, он всё чаще вспоминал тех, с кем начинал. В живых из первых, остались единицы.

- С кем я остался, кому можно доверять? - эта мысль угнетала и была с ним постоянно.

Сегодня приснился дурной сон. Вообще-то снам не верил раньше. Приснился Назир, который смеялся над ним, поливая его горячей водой из огромного медного чайника.

Он проснулся от неприятного видения. Ночью прошел ливень, палатка стала протекать на него, прямо на голову. Перетащил постель в сухой угол, но сон не шел.

Вчера вернулся связной из города, чекисты клюнули на приманку и убирают Кароева из города куда-то далеко в Краснодарский край. Он явственно ощущал, что этот чекист очень близко подобрался к его людям. Нет, никого пока не арестовали, но постепенно начинали "обкладывать" его самых лучших осведомителей. Запахло провалами. Ещё немного и он мог лишиться своих самых ценных людей, "глаз и ушей". Казалось бы, можно только порадоваться за такую удачу, но все равно оставалась какая-то тревога, как-то все легко получилось. Кароева он лично не знал, тот до войны работал в Осетии, появился у них в управлении на другой день, после того, как Займендиев был переведён в Минводы. Однако как капитан непосредственно стал заниматься бандой, постоянно ощущался недобрый холодок даже за десятки километров.

На помощь немцев расчитывать не приходилось - все обещания становились с каждым днем все более призрачными. Радист ничего не мог передать абверовскому руководству, села лампа передатчика, немцы поменяли частоту, от них никакого сообщения не было уже два месяца. Ахмет прекрасно знал, что в окрестности Нальчика немцы забрасывают диверсионные группы чуть ли не каждую ночь, и все они становятся жертвами хорошо продуманной радиоигры чекистов, но никак не мог помешать этому.

Его осведомитель постоянно докладывал о передвижениях войск НКВД в место предстоящей заброски, о блокировании местности в том или ином районе. Нападать на дивизию войск НКВД было конечно полным абсурдом. Ему в голову просто не приходило, что это дивизия прибыла специально уничтожить его банду, что это было указание самого Сталина. Вот и сейчас он получил очередное донесение о том, что дивизия занимается учебой, даже готовит для себя младших командиров.

Глядя на противоположный берег реки, он мучился думами о будущем своего отряда. Отряд таял. Он, некогда грозный командир, авторитет которого был непререкаем, не мог удержать людей, все меньше и меньше местных жителей возвращалось в отряд после заданий. Удержать их возле себя одними угрозами становилось очень трудно. Много раз ловил себя на мысли, что настанет день, когда кто-нибудь попробует его просто убить. Постоянно чувствовал напряжение людей, которого не было раньше.

Даже специально подобранный из его же рода и преданный Магомед также перестал внушать доверие. Когда-то это был самый надежный телохранитель. Прекрасно зная каждую козью тропу в горах, он мог пройти незамеченным в любое селение, встретиться со связным и благополучно вернуться, когда на это нельзя было никого послать из-за плотного заслона войск. Теперь неразговорчивый и угрюмый, то и дело из-под лохматых бровей метал недобрый взгляд в его сторону.

В отряде осталось ещё несколько десятков человек, которым советская власть не простит их работы на немцев, участия в расстрелах, засадах, но и они могут просто уйти от него разбойничать мелкими группами, понимая, что в этом случае становятся менее заметными. Каждый день ему приходилось беседовать с кем-нибудь из них, проверять надежность, придумывать различные уловки, чтобы удержать около себя.

Попытки воздействовать на религиозные чувства мусульман тоже не давали желаемого результата. Мусульмане были не все, было много христиан, даже буддисты из калмыков.

Кстати была бы сейчас помощь немцев деньгами, обещали ведь! Неужели этот канал "органам" удалось перекрыть?

Радист тоже вызывал недоверие. Когда-то сам подбирал его в Луккенвальде, в разведшколе из числа русских эмигрантов. Оказалось, что способен только мастерски работать на своем аппарате. Трус, наркоман. Остался сейчас без радиостанции. Обкурится и дрыхнет в шалаше днями напролет. Оружия в руки принципиально не берет. Мечтает удрать по горам в сторону моря, а там уплыть в Турцию. Хорошо, что его никто не поддерживает, из тех, кто знает горы.

Он уловил чей-то пронзительный взгляд на себе. Жизнь в постоянном страхе и напряжении начинала сказываться. Вот и сейчас кто-то пристально смотрел на него, даже может быть, целился. Внезапно оглянулся, осмотрелся - нет никого, место выбрано так, что незамеченным невозможно подобраться, все равно будет слышен шум осыпающихся мелких галек. На всякий случай придвинул поближе автомат. В бинокль стал разглядывать исполинские скалы почти в километре, вот гнездо орла на маленьком карнизе почти отвесной стены. В нём уже взрослые птенцы, скоро будут учиться летать. Орлы привыкли к нему и сейчас не выражают никакого беспокойства из-за присутствиея постороннего.

На противоположном берегу реки двигается совершенно без страха коза с двумя козлятами. Заметила в воздухе хищную птицу, вот ягнята вплотную по неслышному на таком расстоянии сигналу прижались к матери, и эта троица бесследно скрылась в густом кустарнике.

Нет по близости человека. Все-таки это усталость. Тут ему внезапно показался блик, который бывает от стекла на солнце. Блеск был мгновенным со склона, абсолютно ровного и пустого, уходящего в сторону лагеря. Он долго настраивал резкость бинокля, но никого не мог разглядеть. Что-то подобное было с ним год назад, когда за отрядом гонялись по горам солдаты и милиционеры. В него стрелял снайпер, тогда его судьба хранила. Снайпер был внизу, целился в него против солнца и промахнулся. Перед выстрелом он также заметил отблеск, но ничего не успел сделать, пуля ударила рядом в дерево.

От неприятных воспоминаний сразу же засосало под ложечкой, не задумываясь, рванул затвор автомата и стрелял в том направлении до тех пор, пока не ощутил характерный провал пальца на спусковом крючке - патроны кончились. Машинально меняя магазин, он начал приходить в себя. От ствола вверх поднимались легкие, едва заметные струи газа. Привычным ловким движением магазин вошел в окно, но руки почему-то по-прежнему ходили ходуном, как будто вороненая сталь продолжала прыгать в них, изрыгая огонь. Он снова сел, положил рядом оружие и ещё долго был вне себя, по-прежнему терзаемый догадками: был ли кто там на самом деле или ему все-таки показалось? Такое с ним случилось впервые. Он никак не мог повлиять на свою судьбу. Привык всегда повелевать, казнить или миловать, распоряжаться чужими судьбами, быть хозяином, упиваться силой власти и безнаказанностью - сейчас же он сам ощутил себя песчинкой, мелким камушком. Стало страшно. Страшно от безысходности, от будущего.


БОЙ У СКАЛЫ

1

Август в Приэльбрусье выдался жаркий, днем температура не опускалась ниже тридцати, ночь тоже не приносила ожидаемой прохлады. К полудню окрестности Нальчика пропали из виду. Отряд первоначально двигался по полевой дороге, затем стал забирать все выше в горы. Для привала выбрали теневую сторону небольшой рощицы. Тренировки дали себя знать, никто заметно не устал, не было смозоленных ног, настроение близко к азартному. Бунчуку не раз приходилось давать команду "короче шаг". Капитан Кароев, несмотря на кажущуюся излишнюю полноту оказался неплохим ходоком и шёл, как все. Два других оперативных работника так же бодро передвигались, и опасения командира о том, что сотрудники органов госбезопасности не выдержат темпа, оказались напрасными.

Тропа, чуть приметная среди низкорослых колючих кустарников, цепляющихся за оружие, вещмешки, скатки шинелей, постоянно петляла. В конце первого дня перехода остановились вблизи какого-то аула. Навстречу вышел высокий и худой старик, поздоровался и стал о чём-то говорить с капитаном Кароевым на осетинском языке. Потом они подошли к командиру, и особист представил ему старика:

- Это наш проводник, зовут его Александр, он знает все здешние тропы и проведет нас к указанному месту. Его нам рекомендовал Кобулов. Бунчук в душе был несколько удивлен, он рассчитывал, что в опечатанном пакете у него лежит карта и там боевой приказ. Тут же всё было по-другому. Кароев как будто прочитал его мысли и поспешил успокоить командира:

- Пакет вскроем завтра, когда отойдем подальше от этого населенного пункта, в пакете всё равно карты нет, там только приказ. Аксакал нас поведет туда, куда нужно. Ему верить можно, человек проверенный.

Выход в назначенный пункт Бунчук ждал с нетерпением.

- Что же командир, вскрывай пакет, будем читать, - на первом же привале произнес Кароев. В пакете из желтой бумаги, опечатанном тремя бумажными синими печатями дивизии, лежало всего три листа бумаги, отпечатанных на машинке. Из прочитанного боевого распоряжения выходило, что отряду предстояло выполнить две задачи: первая - установить на вершине горы Эльбрус советский флаг взамен немецкого, вторая - выйти в тыл банде Займендиева в верхней части Баксанского ущелья и выгнать её вниз на восьмой день марша.

Костер слегка потрескивал, распространял приятное тепло. Аксакал устроился на ночь вблизи огня на неизменной черной бурке, служившей ему постелью и одновременно одеялом. Бунчук присел на бревно, около старой сосны и протянул босые ноги в сторону огня. Бойцы готовились ко сну. Все понимали, что это последняя, если так можно назвать, комфортабельная ночёвка перед серьезными испытаниями. Спать не хотелось.

- Что къамандир не отходишь ко сну? - неожиданно заговорил проводник. Капитан не один день ломал голову над тем, кто его проводник. Он ведь практически ничего о нём не знал, кроме того, что его рекомендовал сам Кобулов Б.З., зам. наркома госбезопасности, и сказал комдиву, что на него можно положиться, как на себя. За четыре дня перехода проводник практически не общался с командиром. Он разговаривал очень мало, да и то только с особистом. Бунчук поневоле чувствовал себя несколько уязвленным.

- А тут на тебе, заговорил, - про себя подумал Игорь:

- Говорит по-русски, без акцента. - Поправив портянки около костра, Игорь не спеша ответил:

- Не привык рано ложиться. А вы как это согласились идти с нами? Ведь это не так просто для вашего возраста.

- Къамандир! Ты наверное хотел спросить: сколько мне заплатили или обещали чего-либо за выполнение этого особого задания? Так, наверное? - с этими словами проводник по- удобнее устроил свое тощее тело у костра, надвинул лохматую папаху на самые глаза и с наслаждением вдохнул теплый дымок костра.

-Ну, как вам сказать? Можно и так, - Бунчук тоже постарался по удобнее устроиться у огня и скрыть свой неподдельный интерес.

Поднялся небольшой ветерок, пламя костра стало метаться в разные стороны, из багрово-красного превратилось в белое. Сосна с легким шумом стала слегка раскачиваться, несколько хвоинок упало за воротник. Игорю пришлось менять удобную позу и запускать руку за ворот в поисках иголок. Осетин-проводник также приподнял голову, сдвинул папаху ближе к затылку, обнажился морщинистый и абсолютно белый высокий лоб:

- Видишь ли къамандир, я семьдесят лет вожу людей по горам, по всему Кавказу, это делал мой отец и дед. Таких проводников было всего пять на всем Кавказе. Сейчас - четыре. Двое в Грузии, двое по эту сторону хребта. Да, это моя работа, этим, как ты понял, жил весь мой род, - проводник замолчал, возникла напряженная пауза. Слышно было, как у костров ворочаются бойцы, ходит поодаль часовой, раскачиваясь из стороны в сторону, пытаясь побороть наваливающийся сон.

Из общения с капитаном госбезопасности Кароевым Игорь знал, что его проводник человек очень непростой судьбы, он сам убил своего сына год назад и сейчас переживал это.

- Конечно, по закону он поступил, может быть, неправильно. Предателя должен был судить суд. Но в этих краях очень сильны старые порядки, так называемый "закон гор". Он сам оборвал свой род, убив единственного сына, когда узнал, что он пошел служить врагу. По древнему обычаю предков предателей всегда сталкивали в пропасть, здесь это называется "кудзаппаран" - "собачья свалка". Неприятная обязанность ложится на одного из близких родственников, мужчин, чтобы очистить фамилию, свой род. Мужчины его рода все на войне, и эту обязанность пришлось выполнять самому. Это очень тяжело - вспомнился невольно эпизод разговора с Русланом Муратовичем.

-Бог внуков мне не дал. За свой век много разного народа довелось поводить через горы. Не скрываю, были и контрабандисты, были и революционеры, и деникинцы и красные, чего греха таить, и уголовничков, иногда, приходилось жалеть. Перед войной было много туристов всяких, в том числе и немецких. Некоторых потом встретил среди оккупантов в дивизии "Эдельвейс", узнавали, подходили, приглашали работать, деньги обещали такие, что был бы наверное самым богатым человеком в своем селении. Не согласился, не было в нашем роду предателей, а он идет от аланов. Мои предки воевали против бесчисленных татаро-монгольских орд, чтоб не обидеть старых знакомых, сослался на старость. А вот сынок мой дрогнул, пошел. Из-под бурки в сторону костра показалась сухая рука, затем раздалось старческое кряхтение:

-Кости что-то ноют, к чему бы это? Может, снег где-то близко в горах идет?

А Займендиева искать я вызвался сам и совершенно бесплатно, мнение мое совпало с Кобуловым. Его помню, когда он еще мальчишкой был, его по прежнему при встречах зову Богданом. Это сейчас он начальник, а я его еще молоком поил, когда он даже в школу не ходил, - скинув бурку с тела со стороны костра, к которой сильно пригревало пламя, продолжил:

-Займендиев - для меня хоть и земляк, но враг. Он сам не понимает, что несет огромный вред в нашу жизнь. Мир наш в горах зависит иногда от лишнего снежного заряда. Вон старина Эльбрус подтвердить может, сколько крови людской пролилось у его подножий только из-за того, что кому-то что-то не понравилось и он вдруг схватился за кинжал. Сынок, - обращаясь к Бунчуку вдруг произнес проводник,- Прости, что так тебя называю.

-Да что вы Александр! Не знаю, как по отчеству. Я не обижаюсь. По возрасту, вы мне в деды приходитесь. В нашем казачьем роду с почтением всегда относились к старикам, - Игорь почему-то сразу же вспомнил деда Филарета:

-Эх, жаль, не дожил дед мой до того момента, когда немцев прогнали с нашей земли! Умер в 1942 году в оккупации.

Александр продолжил:

-Хорошо, что ты своих предков уважаешь, помнишь род свой, гордишься им! Это, наверное, самое главное в жизни. Человек, что дерево. Без корней ничего не значит, - с этими словами он сел:

-Что-то совсем мои кости разболелись. Вот свожу вас, закончится эта петрушка, полечусь хоть немного. Хорошо вам, молодым, ничего не болит. По горам бегаете, как архары. Ты вон вчера, когда мы ручей собирались переходить, видел архара старого?

-По которому вы не дали мне выстрелить, да? - Бунчук с большим трудом тогда подавил, проснувшийся в нем охотничий инстинкт.

- Какой мог быть хороший выстрел! Срезал бы из винтовки первой пулей! Ведь и до банды очень далеко, не мешало бы на стол своим бойцам горячего мясца!

- Не дал я тебе командир выстрелить по архару потому, что это мой старый друг. С ним мы встречаемся уже больше десяти лет - он меня знает и я его. Встретимся, постоим, поговорим друг с другом и каждый идет по своей дороге. Ведь это не простой козел, это своего рода старейшина во всех этих горах среди зверей. Его снежные барсы не трогают, местные охотники подходят к местам его обитания с переломленными ружьями. Человек с природой должен в единстве жить.

Горы большие, места всем хватит, и людям и зверям. Вместе с тем, горы, кажущиеся неприступными и огромными, чрезвычайно чувствительны, и по этому мир в них очень хрупок. Вот представь, сынок, что ты в посудной лавке, где везде стоит дорогая и очень дорогая хрупкая стеклянная, хрустальная и фарфоровая посуда стал с мухобойкой иди полотенцем охотиться на муху. Муху, конечно, ты убьешь. Но сколько при этом перебьешь очень дорогой посуды? Стоит ли муха хотя бы одной, пусть самой дешевой чашки или тарелки? - старик на мгновение замер, сосредоточенно посмотрев, на огонь, не дождавшись ответа, продолжил:

-Конечно, нет! Вот такой хрупкий мир в наших горах. Нельзя здесь решать свои пускай даже очень хорошие замыслы силой.

Займендиев об этом думать не хочет. Он и ему подобные, втянули массу моих земляков в свои страшные планы. Кроме того, - он предатель, пошел сам добровольно на службу врагу. Вот сейчас мы идем громить банду, вынуждены на силу отвечать силой. Невольно получается, что мы сейчас оказались с полотенцем.

На нашей земле проживает около восьмидесяти народностей. Наверное, не смогу все их перечислить, хотя очень многих старейшин знаю по имени. Каждый народ по-своему самобытен, колоритен, неповторим и живет на наших землях не одну сотню лет. Представь, что каждый народ - один из предметов того самого красивого сервиза, уж если мы завели речь о посудной лавке. Некоторые народы у нас чрезвычайно малочисленны, в них иногда бывает всего несколько десятков человек. Это и женщины, и старики, и дети. По нашим меркам это не больше двух семей. Последствия войн для многих народностей ужасны. Ведь во время войн гибнут в первую очередь мужчины, поэтому может прерваться род. Так было уже много раз. У нас на Кавказе род идет по мужчинам, ты это знаешь, коль казак.

-Мне ваше сравнение понятно, но не до конца. А как же быть с мухой в посудной лавке, она ведь ценную посуду загадит. Не место ей там.

-Точно, не место! Тут ты тоже прав. Но ведь способов выгнать ее великое множество. Зачем же с мухобойкой или с полотенцем носиться за ней? У народа нужно учиться делать это умело и терпеливо. К примеру, зашторить окна или закрыть ставни и открыть двери днем, она сама вылетит. Есть у нас в горах некоторые травы, от запаха отвара которых, ни одна муха не залетит в помещение. Другими словами, способов много, их надо знать и использовать, не доводить ситуацию до полотенца или мухобойки.

Старик отодвинулся от костра подальше и стал разминать кисти рук.

- Совсем, как мой дед, - отметил про себя Игорь.

- Что же касается Займендиева, то он опасен еще и потому, что он провокатор. Он выступает за полную самостоятельность народов, за отделение от России. Это величайшая глупость. К выводу жить с таким сильным и дружественным, братским народом, как русские, славяне пришли давным-давно. Не нужно думать, что ты самый умный, что ты гений. До тебя тоже жило много поколений, и они глупцами не были. Ведь в 1557 году был заключен союз Кабарды с Россией. Самое интересное, что это не совсем правильный срок. Гораздо раньше наши князья вступали в союз со славянами против общих врагов, - проводник ненадолго прервал свой монолог, как бы давая собеседнику усвоить сказанное ранее.

- Ты думаешь, наверное, откуда это старик, постоянно живущий в горах, знает так много. Да, конечно я не учился много и разным наукам, как вы, молодежь. Три класса церковно-приходской школы, - с этими словами старик перекрестился:

- Учителя были очень хорошие. Конечно, ваших современных наук не знаю. А что касается прошлого своего народа и рода, то тут все можно проследить по могилам моих предков. Здесь неподалеку мое родовое село. Там по надгробиям на кладбище нетрудно сосчитать, сколько моих предков и когда были преданы земле. Могу сказать, что примерно с тысяча пятьсот пятидесятых-шестидесятых годов мой род проживает на этой земле. На самых старых надгробьях стерлись от времени даты и имена, а их несколько десятков. По формам и размерам можно лишь сказать, одновременно сделаны захоронения или нет. Если одновременно, то скорее всего мои предки погибли в войне. А за последние двести пятьдесят лет можно всю историю своего рода там прочитать. Жаль, что вот только нет больше в моем роду мужской линии, - старик замолчал, сосредоточенно, с нескрываемой грустью глядя на огонь:

- Трудно малым народам противостоять сильным захватчикам. Союз же с Россией дал нам возможность выжить, да что там выжить, процветать. Это я вижу по своим внучкам и правнучкам. Какие они у меня красавицы! - лицо старика с этими словами заметно просветлело, даже улыбалось.

-Чего так хмур, къамандир? - старик спросил уже более уверенным и бодрым голосом:

- О своих задумался?

- Да, Александр! Лихо им было в оккупацию. Как выжили, не знаю. Может чудо, может, бог помог! За то, что я командир, их ведь чуть было не расстреляли. Предал мой однокашник, сволочь в школе вместе учились. Предал только из-за того, что Людмила меня выбрала перед войной, а не его. До сих пор себя корю, за то, что не мог им тогда помочь, - капитан потянулся сцепленными вместе руками вверх. Костер стал незаметно затухать. Истопник, он же дневальный, где-то прилег у другого костра и незаметно заснул. Бунчук хотел было разбудить и устроить примерную взбучку, но подумал, когда еще боец спокойно поспит, ведь впереди наступает самое трудное. Поднялся, притащил большое бревно и положил рядом с другим, уже лежавшем в костре. Придвинул большой камень с одной стороны костра, затем, такой же с другой и закрепил бревно на бревне.

- Къамандир! Где ты так научился делать костер. У нас так костры не ставят. С этим, похоже, можно спать всю ночь и будет тепло, - старик поразился умению Игоря.

- Под Москвой. В армии Рокоссовского сибиряки научили в 41-м. Так костры на ночь делают в тайге.

- Сейчас мои жена и дети дома, на Кубани, соскучился я по ним, - Игорь устремил взгляд в высокое звездное небо. Еще не будучи женатыми они с Людмилой договорились, когда будут в разлуке, то смотреть на самую яркую звезду на небосводе и думать друг о друге. Взглядом командир отыскал ее и глубоко вздохнул.

Аксакал все понял:

- То, что ты сейчас делаешь, придумали воины очень давно, когда отправлялись в дальние походы. Ведь раньше походы длились годами, да и вести передать было гораздо сложнее, чем сейчас. Вот и придумывали близкие люди контакт через звезды. Сам не пробовал, но видел, как другие говорили с женами, матерями, когда их тоска съедала.

Бунчук не на шутку удивился, он об этом никогда ни от кого не слышал и всегда считал, что это их находка, их с Людмилой способ связи.

- Капитан! Дозволь еще вопрос? Разве у тебя не один ребенок? Почему-то считал, что у тебя должен быть один? Или у тебя двойня? - старик, извинившись, стал устраиваться на бок, готовиться ко сну. Игорь тяжело вздохнул и ответил:

- Двое. Дочь и сын. Сын приемный. Во время оккупации Людмила подобрала сироту, мальчика, ровесника нашей дочки. У него немецкий летчик расстрелял мать-беженку на дороге в степи прямо на глазах моей жены. Сейчас я малРго считаю своим сыном и только хвалю жену за этот поступок. В детдом отдавать запретил даже думать. Будет посвободнее время, оформлю документы на усыновление.

- Да, война добавила горя всем. То, что ты собираешься сделать Игэрь, правильно, это поступок достойный настоящего мужчины, - впервые по имени он назвал командира.

- Завтра трудный день, через час пути будем в селении, но туда заходить не советую. В селении проживало много балкарцев, часть депортировали, а часть осталась, с немцами они не сотрудничали, их попросту здесь не было. Есть недовольные. Народ не следует пугать. По этому предлагаю не давить на больную мозоль кавказского самолюбия. В селении наш караван. С ишаков придется перегрузить всю нашу поклажу на людей и главное - переобуться в чирики. Сапоги отдаем местным властям. Дальше - скалы, козьи тропы, ледники - в сапогах по скалам и каменистым россыпям ходить нельзя, людей поубиваем, - с этими словами дед стал дышать ровно и спокойно, по всему было видно, что он крепко спит.

- Вот тебе на! - подумал командир:

- Ведь там, внизу, никто не говорил, что будем переобуваться в какие-то чирики, - он глянул на свои легкие сапоги, предмет нескрываемой гордости, подошва кожаная с пропиткой с тонкими резиновыми накатками, головки хромовые, а верх брезентовый. Сколько соревнований по бегу в военной форме он в них выиграл?! Сколько раз их у него пытались выкупить, и кто? Свои старшие командиры! А сейчас меняй их на куски сыромятины с ремешками.

Вспомнился сразу же московский сапожник Лакомкин, который настоятельно рекомендовал ему их в июле 1941 года, когда снимал мерку для парадных хромовых сапог для встречи Владислава Сикорского. В этом элитном ателье шили сапоги маршалам Буденному, Ворошилову. Сапожник шил сапоги Коневу, Василевскому, Шапошникову и другим высоким военачальникам, чем немало гордился. К нему простые генералы попасть даже не мечтали!

Потом, после войны, эта фамилия была чем-то недосягаемым для офицеров дивизии. Пошить сапоги у Лакомкина или просто сказать что у него, было чрезвычайно престижно, по-военному модно.

Для чего такие сапоги лейтенанту войск НКВД во время войны он вопрос задавать не стал, только уточнил под лошадь или пеший вариант. "Ладно, лейтенант, "отолью" я тебе хромачи по первому разряду! Блеск! Такие в Московском гарнизоне можно на пальцах одной руки без труда сосчитать. А для службы, молодой человек, рекомендую сам вот такой вариант, - и показал из-под стола сапоги с брезентовым верхом". Конечно, после хромовых, а перед этим юфтевых или яловых, в которых любил ходить командир, брезентовые, показались ему чем-то невероятно легким, даже, может быть, ненадежным. Деньги были, купил сразу же брезентовые для себя. А парадные потом по накладной привез старшина. Как он был благодарен тому сапожнику, доброму старому еврею!

Он сразу же вспомнил тот самый почетный караул на аэродроме, "Дуглас", свой голос, которого почему-то от волнения не слышал.

"Для встречи слева, на кра-а-ул!" - от одних только мыслей об этой команде рука уже много лет подряд сама выхватывает из ножен незримую шашку и делает все движения автоматически. Две шеренги солдат с СВТ в июле 1941. Все, как один под два метра, подтянутые, красивые! Замерший строй сталинских гренадеров, как их тогда назвал по-русски главный поляк. От воспоминаний об этих мгновениях дух всегда перехватывает, и холодок идет между лопаток. Он, лейтенант Бунчук, первый командир почетного караула в Советском Союзе! Не было до этого таких подразделений в стране! Тогда шла война, он и его солдаты представляли всех защитников Родины!

Сикорский, премьер-министр польского эмиграционного правительства в Лондоне, военный министр и верховный главнокомандующий польскими вооруженными силами, знавший толк в воинских ритуалах, первый нарушил и дипломатический и воинский ритуал! Подошел к отрапортовавшему начальнику почетного караула на недопустимо близкое расстояние, и, нисколько не скрывая своего волнения, протянул обнаженную руку! Игорь помнил, что это категорически запрещено дипломатическим этикетом. В изнуряющих тренировках все было отработано до автоматизма, а подобного рода ситуация рассматривалась как провокационная. Как быть? С одной стороны премьер, счастливый и неподдельно улыбающийся с протянутой по-дружески рукой, с другой, категорический запрет!

Ситуацию разрядил Молотов, министр иностранных дел СССР, знаком показавший, что отвечай премьеру рукопожатием. Пришлось лейтенанту переложить клинок из правой руки в левую и стянуть коричневую лайковую перчатку и поздороваться с Сикорским. Снять пусть даже тонкую перчатку с руки в жару было делом не простым, рванул сильнее, и, тонкая кожа лопнула. Премьер-министр Польши был до глубины души растроган теми почестями, которые были оказаны ему на летном поле. Он, наверное, был первым из глав иностранных государств, кто не сомневался в победе над фашистской Германией и не скрывал этого даже внешне, подписав 30 июля 1941 года договор о возобновлении дипломатических отношений с СССР. К сожалению, об этом визите он ни сказать, ни написать не успел. Погиб в 1943 в авиакатастрофе около Гибралтара. Потом были не менее волнующие встречи премьера Индии, Великобритании, но почему-то тот первый почетный караул запомнился на всю жизнь.


2


Со стороны гор показалось солнце. Яркий серебряный диск закрывал полнеба. Люди еще пытались нежиться в импровизированных постелях, общего подъема пока не было, дневальные начали разводить костры для приготовления пищи. Воздух был невесом и прозрачен.

Со стороны горного хребта раздался негромкий звук, похожий на хлопок и на заснеженном склоне, обращенном к отряду, показалось легкое облачко. Бунчук повернул голову и с интересом рассматривал возникшее явление.

-Что это? - спросил он у проводника и протянул ему бинокль. Проводник приложил руку козырьком к глазам, мотнув головой, отказался от оптики и произнес:

-Лавина!

- Вот эта легкая пыльца на склоне и есть лавина? - недоверчиво спросил капитан аксакала. Старик с укоризной посмотрел на капитана:

- Ай, не веришь, а? Скоро от страшного рева мы слышать друг друга не сможем, даже если будем кричать друг другу в ухо. Буди людей къамандир и предупреди, чтобы они не паниковали, нам ничего не угрожает, лавина сходит на другую сторону долины, - заметно волнуясь, продолжил проводник.

На склоне обстановка менялась стремительно на глазах бойцов и командиров: облачко легкой белой пыли стало постепенно превращаться в небольшой вал, катящийся вниз, который увеличивал скорость, воздух наполнился легким свистом, все заворожено смотрели на склон. В снежном валу стали мелькать камни. В один момент вал разделился на два, потом на три самостоятельных направления, которые вперегонки понеслись дальше. Свист стал постепенно усиливаться и уже вскоре стал ревом, угрожающим и всепоглащающим. Вот уже в снежную круговерть, переместившуюся на ярус высокогорного кустарника и небольших деревьев, стали попадать ветки и стволы с корнями, росшие на склонах. После прохождения лавины образовывались сплошные просеки с одиноко торчавшими расщепленными обломками стволов и редкими ободранными кустиками. Огромный валун, величиной с двухэтажный дом, оказавшийся оторванным куском скалы, со страшным грохотом прыгал по склону легко, как мячик. Вот он на гигантском карнизе и как с трамплина устремляется вдруг в высь. Все наблюдают, как, вращаясь в воздухе, показывая свои серо-черные бока и грани, на какой-то миг зависает и парит в облаках снежной пыли и комьев-спутников и, как бы нехотя, устремляется в бездну ущелья. Одна-две-три-шесть секунд, показались вечностью, до тех пор, пока под ногами всех не вздрогнули скалы. Момент и место падения этого камня понятно, никто не мог видеть, но ощутили все. Земля вздрогнула несколькими мощными толчками. С сосен стали градом падать шишки. Головешки в кострах вдруг ярко вспыхнули и тут же подернулись холодным пеплом, покатились с козелков котелки, беззвучно побрякивая мятыми алюминиевыми боками, распространяя приятный аромат несъеденого никем завтрака. Между тем рев нарастал еще больше. Теперь уже никто не сомневался, что лавина несется со скоростью курьерского поезда. Все, что происходило в десятке километров, напоминало ужас, необузданный хаос стихии, вдруг стало прекращаться, как и неожиданно началось. Рев и грохот ослабевал, лишь в воздухе витал по-прежнему непонятный леденящий душу страх.

- Господи, прости... - начал было судорожно крестясь произносить рядовой Грибов, сухой и высокий саратовский парень.

- Ты шо, Мыкола! Вдруг никак набожным стал! Да ты ведь, отродясь не крестился! - начал было подначивать его товарищ, рядовой Ковбаса, полтавский светлорусый детина, с черными, как смоль глазами.

- Паря, а ты персты никак по-староверовски кладешь, а? - продолжил на той же ноте кто-то другой и тут же добавил:

- Вот видишь, как ты богушко-то прогневил своими кержатскими замашками! Чуть он нам тут всем не устроил преисподнюю!

- Мыкола! Да перестань ты трястись, как козий хвост! - Ковбаса по-деловому собирал вещмешок, почесав небритый подбородок, устремив взгляд к восходящему красному солнцу, добавил:

- Колюха! Все равно ты виноват во всем! Тильки ты! - путая мову с русским языком:

- Ведь говорил вчера, холера тебя бодай, давай съедим твою банку тушенки. Скалы впереди, огонь не разведешь. А ты заладил, как дятел, "вот утром и приговорим ее, вот утром и приговорим ее".

- Ну шо! Съелы! И дэ твой похлебень с галушками из американки? Ну, разве можно так! - с презрением размазывая ногой жирное темное пятно на земле около того места, где еще несколько минут назад был костер:

- Такой продукт извел! Не замолить тебе свой грех! Падай на колени и моли у богушка прошенья за все прегрешенья! Даже которые ты нэ робив! Ирод! Столпившиеся вокруг грохнули дружным смехом.

- Гы, гы - чего ты ржешь! Ведьмака миргородская! - начал приходить в себя Грибов:

- Все стремишься до чужого! Смотри пупок не надорви со своего сухпая, вон мешок не завязывается, за три дня он ничуть не похудел у тебя! Ты что до конца войны свои банки носить собрался? Снова очередной взрыв хохота, только уже по другому адресу. Люди стали постепенно приходить в себя от потрясения.

Шестой день отряд карабкался по горам. Позади остались желтые, выгоревшие сильно всхолмленные луга, впереди грозно нависали скалы. От неизвестности сосало под ложечкой, от недостатка кислорода начинала у многих кружиться голова. Привычные, казалось приросшие за время войны к спине вещмешки, именуемые в солдатской среде "родным горбом", начинали казаться невыносимо тяжелыми. Оружие вызывало отвращение за его неимоверную тяжесть. Люди становились раздражительными по любому малозначительному поводу. Особенно досаждали вьюки с минами, которые нес чуть ли не каждый боец.

- Вот несешь, несешь эти чертовы бомбочки, а как врага не встретим, то что с ними ты будешь делать? - назойливо доставал Ковбаса рябого солдатика-минометчика, несшего ротный миномет.

- Гриня! Да я ж тебе твои мины силой самому скормлю, если ты хоть раз из своей пукалки не пульнешь по бандюкам. Запомни, без масла свои цацки глотать будешь! - наседал белобрысый детина. На солнце было нестерпимо жарко, но стоило лишь прижаться в тени к скале, как одолевал холод. Колонна отряда растянулась километра на два с половиной. Бунчук про себя отметил, что следует сделать привал, люди устали, да и колонна стала чрезмерно длинной. Проводник осетин шагал впереди с дозором и они уже вошли в скалы.

-Вот черт! Поганей не придумать ситуацию, - дозор ушел в скалы, его не слышно-не видно, основные силы растянулись по альпийским лугам, в поле зрения попадает не больше десяти солдат. Накроют бандиты сейчас огнем из скал, что будешь делать? Орать: Подтянись! - без толку, все равно тебя услышит только тот, кто тебя видит, кто рядом. Нужно что-то предпринимать, но что?

Ситуация разрядилась гораздо раньше, чем успел командир что-либо предпринять: из скал раздались частые винтовочные выстрелы. До них было около пятисот метров. Бунчук рванул туда, на ходу дав команду:

- К бою! Бойцы заняли укрытия под нависшими скалами и изготовились к стрельбе по невидимому пока противнику.

Вот уже до того места, где дозор попал под обстрел, оставалось метров двести, командир понял, что по нему стреляют: незримые страшные осы с угрожающим воем пронеслись над головой справа. Капитан стремительно залег за небольшим камнем, переполз и броском достиг камня внушительных размеров, за которым уже укрылись два бойца.

-Товарищ, капитан! Вы не ранены! - первое, о чем спросил сержант Пеньков.

-Все нормально! Откуда стреляют? - Бунчук отвел затвор ППШ.

-Вон с того карниза, - лежа на спине Пеньков указал винтовкой:

- Стрелять по ним бесполезно - горб вон этот мешает, они по нам лупят сверху точно, а у нас при стрельбе всегда недолет или перелет, а рикошета не видно. Командир пытался в бинокль разглядеть стрелявших, но тут же в камень, будто тяжелым молотом ударила пуля.

- Пеньков! У кого есть дымовая шашка?

- У рядового Родина, у меня! - солдат тут же стал развязывать вещмешок и достал шашку с запалом и теркой. Бунчук определил, с которой стороны ветер и дал команду бросить зажженную шашку в нужное место. Через десяток секунд серо-зеленый густой дым надежно укрыл бойцов от неприятеля и они, пригнувшись, бросились в "мертвое" пространство под скалы, где огнем сверху были прижаты около двадцати бойцов и командиров.

-Потери есть? - на вопрос командира ответ был отрицательный.

- Но садят по проходу между скал здорово! Не сунешься. Дед их заметил раньше, чем они начали стрелять, по этому и обошлось без потерь, - доложил старший дозора.

- Где миномет? - на вопрос командира из лежащих бойцов поднял голову рядовой Соколов и рядом с ним его командир сержант Редькин.

- Редькин! Миномет к бою! По карнизу, комбат указал вверх над собой автоматом;

- Огонь!

-Товарищ, капитан! Но ведь меры безопасности... Камни могут своих накрыть, траектория почти отвесная, вдруг рикошет мины по кромке карниза...

Бунчук внимательно посмотрел на отвесную стену скалы, затем на бойцов и спокойно сказал минометчикам, совсем не по уставу, как хотел секунду раньше:

-Мужики! Я в вас верю! Не подведите!

Соколов, боязливо отступив на несколько шагов назад от скалы, установил миномет и ждал от сержанта данных для стрельбы. Редькин на клочке бумаги, положенной на полевую сумку, что-то сосредоточенно считал с простым карандашом.

-Колбаса! Язва ты ходячая! Мину! - заорал неожиданно для всех Соколов. Ковбаса, развернув вьюк, чуть слышно сказал, протягивая стабилизатором вперед смертоносный снаряд:

-Вот, он я, туточки!

Раздался звонкий, многократно отраженный от скал характерный чавкающий хлопок минометного выстрела. Редькин отбежал в сторону шагов на десять с биноклем и наблюдал результат первого выстрела. Пристрелочный ушел с большим перелетом. Мина ударила по скале метров на сто выше карниза. Среди стрелявших возникло замешательство. Они еще не до конца поняли суть той опасности, что им угрожала. Их огонь по дальнему рубежу прекратился, за то по ближнему стал намного плотнее.

-Человека два-три стреляют, а ведь весь отряд блокировали, гады!-только успел подумать Бунчук, как раздался второй выстрел из миномета. Наступило тягостное ожидание. Вдруг, где-то выше на пятьдесят метров раздался взрыв и одновременно возглас сержанта Редькина:

-Накрыл! Давай еще одну!

Тут совершенно без команды, осмелев, бойцы стали показывать головы из укрытий, затем, наиболее нетерпеливые встали и стали наблюдать, куда же ляжет третья мина.

-Ура-а-а! - заорало несколько луженых глоток после того, как пятидесяти миллиметровая мина, величиной всего-то с детский кулак и весом чуть более трехсот граммов, ударила прямо на позиции неприятеля. Сверху посыпались мелкие камни, раскаленные осколки металла и послышался крик раненого. Дозор без команды рванул по расщелине вверх. Залегшие поодаль бойцы смело, во весь рост стали перемещаться к скалам.

Ковбаса, счастливый, как ребенок, когда ему подарили конфету, набросился на Соколова:

-Орел ты наш! Молодец! Тютелька в тютельку, в самую маковку цацки им положил! Соколов смущенно, без слов и лишних эмоций переводил миномет в походное положение.

-Гриня! Ну почему ты всего три мины израсходовал? А эти семь опять мне нести?- с этими словами лицо Ковбасы приняло почти трагическое выражение. Сержант Редькин, налетел, как ястреб:

-Ох, лентяй! Да ты у меня миномет еще понесешь в таком случае! Проходившие мимо бойцы довольно ухмылялись.

Бунчук поспешил на место засады, как уже выяснилось теперь, бандитов. Позиция была выбрана идеально. Штурмовать в лоб - напрасные жертвы. Обходить - несколько дней пути. Раненый множественными осколками в ноги и спину бандит умирал, рядом валялась винтовка, бурдюк с водой и мешок с провизией, да несколько десятков гильз. На вид ему было не больше двадцати пяти лет. Имя свое он не назвал, лишь подтвердил, что их было трое, отец и двое его сыновей.

Неожиданно сверху снова раздались выстрелы, несколько одиночных, винтовочных, затем длинная пулеметная очередь.

-Где дозор? Почему стрельба? - предчувствуя что-то недоброе, подумал командир.

-Вот ведь, черт бы подрал их, предупреждал, что нельзя преследовать! Все-таки увлеклись! - вместе с группой бойцов он осторожно, пригибаясь к скалам, заскользил вверх.

-Товарищ капитан! Командир разведдозора лейтенант Соболев убит, - сняв пилотку, доложил пулеметчик рядовой Ковалев:

-Мы их прижать хотели, близко было, впереди плато, думали накрыть их там, а тут бандюга начал стрелять из-за скалы. Нам его не видно, а он лупит. Первая пуля досталась командиру. Жалко лейтенанта.

Командира взвода связи лейтенанта Соболева похоронили прямо в горах, неподалеку от места гибели. Могилу сложили из камней, простились и снова вверх.

С каждым часом идти становилось тяжелее, невидимая обычному человеку тропа постепенно уводила в сторону заснеженного хребта, который полностью закрывал горизонт. Вокруг, насколько было видно, завораживающе вздымались горные вершины, они были разные, чуть поодаль с пологими, округлыми макушками, похожими на человеческую лысину, ближе - с острыми, как будто вырванными из скального массива шпилями самых причудливых размеров. Воздух становился совершенно прозрачным и неосязаемым, привалы приходилось делать очень часто, кислородное голодание сказывалось, самые балагуры и весельчаки сделались угрюмыми и хмурыми, вялыми. Сердце бешено колотилось и казалось вот-вот выпрыгнет из груди.

Подошел проводник:

-Къамандир! Любуешься горами! Здорово, правда! Сколько лет хожу по горам и все равно всякий раз, когда поднимаюсь высоко, испытываю ощущение, как будто иду первый раз. У Эльбруса будет еще интересней. Скоро будем переходить ледник Дыхсу, там пойдет спуск, будет легче.

По леднику шли долго. Вековой лед был повсюду, ноги, предусмотрительно обутые в чирики позволяли держаться на плотном и крепком зернистом снегу. Местами же снег был абсолютно рыхлый, невесомый и по нему брели, утопая чуть ли не по пояс, с трудом вытаскивая ноги. Солнце пригревало, многократно отражалось от искрящейся белизны, хотя воздух был холодным.

Сделали привал. Кругом, был ослепительно яркий снег, ломило глаза, смотреть было просто невыносимо. Капитан дал команду всем надеть заранее подготовленные черные полосы из плотной бумаги с узкой прорезью с тесемками, которые были заготовлены еще в Нальчике. Найти специальные очки на весь отряд в городе, не привлекая внимания к выполняемой задаче было делом нелегким, поэтому опытными людьми был подсказан простой выход.

Дивизионный фотограф, которого специально дали в отряд, долго пытался выбрать экспозицию, но любой фон было настолько ярким, что не гарантировал качество снимков. Превозмогая нечеловеческую усталость, солдаты пытались найти в себе силы сфотографироваться.

-Микола! Подь сюда! Давай с тобой запечатлимся в этих льдах. После войны ты мне не поверишь, что чуть свой зад не отморозил в августе сорок четвертого в горах Кавказа, - Ковбаса со своим товарищем прислонились к связанным вместе двум плащпалаткам. Солдатская смекалка выручила в очередной раз - темный фон был сделан.

-Эй, Колбаса! Ты очки-то сними, а то тебя никто не признает! -не унимался теперь Грибов:

- Чего ты теперь зажмурился, ты чего, слепой? А может ты жмурик? На остроты балагуров все реагировали теперь лишь вымученными улыбками.

Один солдат со второго полка, сидя на вещмешке, вдруг разразился громким истерическим смехом. Бойцы настороженно и непонимающе смотрели на него. Подошел врач полка, седой сухощавый старший лейтенант, взял солдата за запястье, посчитал пульс, посмотрел в глаза, налил в кружку чего-то из пузырька и заставил выпить.

-Доктор, что это было с ним? -спросил командир.

-Ничего страшного, это одна из редких форм проявления кислородного голодания. Спустимся ниже - все пройдет само собой.

Проводник пригласил выбрать спуск с ледника.

-Погода нам просто благоволит. Редко здесь попадаю, чтоб так спокойно было, обычно снег или вообще метель такая, что руки вытянутой не видно.

Бунчук глянул вниз, от увиденного закружилась голова, в ногах появилась невероятная слабость. Крутой склон километра на полтора был заснежен, местами из яркой белизны торчали черные скалистые зубы. Где-то далеко внизу, под ногами неслышно, медленно скользили орлы в потоках восходящего воздуха. Мысли в голове почему-то появлялись и двигались также неспешно, заторможено, как полет этих величественных птиц. С большим трудом командир понял, что как-то нужно по этому склону спускаться. Но как? Ведь нет в отряде никаких веревок. Да и о каких веревках можно вести речь, какой же длины она должна быть? Почему там внизу об этом не подумали?

- Къамандир, дайка бинокль! - вооружившись оптикой, проводник стал рассматривать склон, потом отошел влево шагов на десять, слепил снежок.

-Что он собрался делать? Уж не в снежки ли играть? - заторможено наплывали мысли. Александр подошел к краю снежной пропасти и столкнул снежок аккуратно вниз, присел и стал наблюдать в бинокль. Маленький комочек снега стремительно несся вниз. Он то обрастал и становился большим, то рассыпался на множество мелких шариков, оставляя чуть заметный след на белой целине, указывая безопасный путь. Нигде на пути снежного колобка не встали скалы-убийцы. Аксакал улыбаясь, довольный встал:

- Видишь, угадал, - и протянул бинокль командиру.

- Сейчас я съеду вниз. Ты наблюдай за мной, пока тебе снизу не махну, что все нормально, а за тем скатишься сам, следом, - твои бойцы- с этими словами он нагнулся, захватил бурку между ног, сел на нее, подтянул к груди, надвинул папаху на глаза и помчался в бездну.

- Вот, совсем как в детстве на заднице, с горки, - обронил кто-то из солдат. Бунчук через стекла видел, что проводник стремительно летел вниз, ловко управляя ногами и сохраняя сидячее положение. Вот в стороне остался один хищный зуб, мимо другого камня пролетел наездник в черном. Вот небольшой участок, почти горизонтальный, скорость заметно упала, он еле двигался и вдруг исчез вовсе за чуть заметным обрывом. Мгновение - никого нет, вот он снова появился, несущийся дальше. От волнения и горячего дыхания запотели стекла. Без бинокля видно - маршрут пройден, остановился, встал, отряхивается, не спеша повернулся и машет - все нормально.

- Ну, что бойцы! За мной по одному! Жду внизу. Пока предыдущий не доедет благополучно, следующий ждет, - Бунчук убрал бинокль за отворот шинели, укоротил ремень автомата и надел его на грудь, сел на шинель, как на бурку осетин, надвинул шапку на самые глаза.

- Ну, с богом, командир, - произнес доктор за спиной:

- До встречи внизу!

Разгоряченные катанием с крутого и длинного склона, бойцы восторженно принимали каждого, кто благополучно завершил маршрут, хлопали по спине, отряхивали снег, восторженно улыбались, поздравляли. Несколько человек развернуло, пронесло "вверх тормашками", но потерь не было.

Доктор придирчиво осматривал каждого неудачника, но кроме царапин и синяков ничего не было. Завершающим всего процесса прибыл старший лейтенант Дроздов, еще не поднявшись, сказал:

-Вот закончим войну, буду каждый год летом ездить на эту горку, пока не найду, что то, потерял. Когда он поднялся, все увидели, что у него нет одной полы шинели вовсе, а от другой осталась треть.

Военврач неспешно развязав вещмешок солдата санинструктора начинал разливать спирт в кружки.

- Доктор! Почему бы это было не сделать до полета над преисподней, а то не ровен час, пили бы за упокой души моей грешной, - произнес один из солдат, заедая снегом столь неожиданный сюрприз.

О том, что у врача есть спирт, никто не знал, кроме командира.

- Эх, Колбаса, Колбаса! Ну, где же ты раньше был! Ну почему ты сидор с минами несешь? Надо было быть в помощниках у доктора, бурдючек с горилкой нести. Закуски то у тебя полный мешок, а выпить нема, - начал было Грибов.

- Гриб! Ну что ты к нему пристал. Да он же скупой. Ты у него тушенки-то не выпросишь, даже когда она будет ему нужна, как прошлогодний снег. А ты хочешь чтобы тебе чарку налил, - понюхав пустую кружку, боец глубоко и многозначительно вздохнул:

-Вот только нюхать и осталось!

Ковбаса в ответ скорчил ужасную и неподражаемую гримасу, выражающую полную неудовлетворенность.

3

- Къамандир! Нужно здесь почтить память погибших красноармейцев, - проводник не спеша снял папаху и опустил глаза. Бунчук только сейчас заметил, что справа от тропы внизу из снега торчат колеса от зарядного ящика, чуть дальше виднеется часть опрокинутого горного орудия и задняя половина буланой лошади, оглобли артиллерийского передка. Далее его взор невольно остановился на торчащей солдатской руке, поднятой вверх и сжимавшей винтовку. Присмотревшись, он теперь увидел место страшного боя в декабре сорок второго. Смерть настигла бойцов и командиров одной из частей стрелковой дивизии Красной Армии, шедшей с территории Грузии горной тропой для участия в операции по освобождения столицы Кабардино-Балкарии. Нападения здесь, высоко в горах никто не ожидал, до предполагаемых позиций немцев было не менее ста километров, по-военному это не менее трех дней пешего марша.

Капитан опытным взглядом оценил место боя. Позиция для засады была выбрана идеально: стреляли из-за каменистой россыпи, что была выше тропы на пятьдесят-сто метров. Далее за тропой был обрыв около двадцати метров. Те, кто двигался по кромке карниза, не имели возможности укрыться от огня стрелявших, находились, по сути на узком в несколько метров, длинном, извилистом столе, и были обречены на гибель своим положением. Такой смертельный маршрут составил около полукилометра. Помощи обреченным ждать было неоткуда. Соединение, до этого не участвовавшее в боях, понеся потери, вынуждено было остановиться, а затем вернуться в исходный район, так как началась снежная буря, и двигаться вперед стало невозможно. Трупы людей и животных попали в вечные снега, и за два с половиной года с ними практически ничего не случилось, только многие из них занесло снегом, летом он немного стаивал и превращался в лед. Отряд остановился в скорбном молчании на несколько минут.

- Настоящая долина смерти, - невольно произнес кто-то.

-Да-а-а! Участь незавидная. Сколько им еще лежать не погребенными? По-человечески их скоро вообще не похоронят. Вон, трупов-то почти не видно, все занесло снегом и затянуло льдами. Кто-то добавил:

- Похоже, нет ничего страшнее ледяной могилы. Другой голос произнес:

- Им теперь все равно. Ведь не зря в народе говорят: мертвые сраму не имут. А вот этот гад Займендиев, все сделал очень продумано. Шансов выжить никому никаких не оставил.

- Видишь, Игэрь, как сработал в сорок втором году этот Займендиев? - старик стоял, опершись на высокую палку.

-Это побоище вряд ли кто ещё видел. Он хорошо знает эти места. До войны неподалеку отсюда охотились, и Займендиев здесь был не раз. Ниже ледник кончается, там раньше было много горных козлов-архаров, встречались снежные барсы. Один раз водил в роли проводника в эти края руководство города, среди них был и он, еще совсем молодым оперативником НКВД. Интересно, что боя за Нальчик не было, враг его оставил незадолго до Нового года и отошел в сторону Прохладного, боясь быть отрезанным в этом районе, а потери, как можешь убедиться, были. Сколько здесь полегло и кто, вряд ли точно удастся установить.


4

Лагерь был разбит на высоте около четырех тысяч метров. Предстояло выполнить политическую задачу, не менее ответственную, чем уничтожение банды. Люди сильно устали. Как и предполагалось ранее, на вершину пойдут только двое, еще пять человек поднимутся от лагеря на полкилометра, и будут обеспечивать восхождение. Главное, чего больше всего боялся командир, так это того, есть ли вблизи немецкого флага, который должны были сорвать с вершины и взамен установить красный, мины. При инструктаже на это обращали внимание. Вершина горы сейчас была видна в бинокль очень хорошо. Самый доступный склон, на который вывел проводник, был достаточно простым для восхождения при наличии снаряжения, налегке, без недельной усталости и мыслей о предстоящем бое с бандой. Сейчас же бойцы и командиры устали. Два дня, проведенных в условиях высокогорья, сказывались на всех без исключения. Бунчуку стоило огромных усилий собрать свою волю и управлять подразделением. Люди были вялые, медлительные в движениях. Площадка, где сейчас расположился отряд, была невелика, внизу скалы, чуть выше лагеря начинался вековой ледник.

Командир уточнил, кто должен пойти на вершину: два брата рядовые Смолины - Иван и Петр. Выбор на них был сделан не случайно, оба спортсмены-бегуны, нештатные саперы, которые уже имели опыт разминирования домов в Московской области после освобождения некоторых районов от немецкой оккупации. В Можайске, при разминировании в 1942 году они обратили внимание на наличие громоотвода у частного дома. Став проверять нехарактерную на первый взгляд неприметную деталь, они нашли радиостанцию, антенна которой была замаскирована под громоотвод. Вывод для телеграфного ключа от спрятанной в двойной стене радиостанции был замаскирован под обычную электрическую розетку. Скоро был задержан сам радист, через день и резидент немецкой разведки.

Бунчук подозвал их:

- Как себя чувствуете, не перегорели, как перед стартом? Было видно, что братьям нелегко, тем не менее, Петр, считавшийся старшим из них, успокоил командира:

- Выдержим. Думаю, что через два года, которые прошли после установления немцами флага, мины, если они вообще были установлены, занесены снегом, покрылись льдом и не представляют какую-либо опасность. Флагшток, конечно, может быть заминирован, попробуем его веревкой раскачать. Но там постоянно ветра, вряд ли сам флаг стоит на фугасе. Бунчук еще раз приложился к окулярам. Немецкий флаг с этого места был хорошо виден. За два года от полотнища остался только неширокий рваный красный лоскут у основания. Командир протянул бинокль солдатам, они поочередно рассматривали вершину:

- Смотри, Ваня, а ведь их флагшток металлический, не чета нашей деревяшке, может мы наш флаг закрепим на немецком? Он простоял два года и хоть бы что. От флага ничего не осталось, растрепало ветрами, сейчас не поймешь, чей флаг был там. Другой брат, посмотрев в бинокль, с удивлением произнес:

- Немецкий стяг разве красный? Я думал, что он черный, с черепом... Первый брат назидательно ответил:

- У них фон флага красный, в центре белый круг, а внутри черная свастика. Решили свой флаг закрепить на немецком флагштоке, ножом срезав прежний. Флагшток свой же решили все равно нести, на всякий случай.

До промежуточного лагеря решили идти всемером. Пятерка должна была прикрывать на случай нападения бандитов, в готовности к замене, при необходимости, оказать помощь в преодолении ледника. Бунчук решил до промежуточного лагеря идти вместе с бойцами.

Восхождение начали утром с рассветом на другой день. Предыдущий тщательно готовились, отдыхали. Доктор дал витамины каждому, пузырек элеутерококка командиру. Из продуктов взяли только шоколад и галеты. Оружие несли тоже не все, братья Смолины шли с деревянным флагштоком, миноискателем-щупом и веревкой метров в двадцать с кошкой. Вещмешки оставили в лагере. Солнце было в какой-то дымке и не слепило глаза, что было днем раньше. Где-то далеко внизу плыли причудливо рваные белесые облака, которые обычно с равнины кажутся недосягаемо высокими. Кругом белели от снега и льда вершины, среди которых выделялась двугорбая Эльбруса. Теперь уже до ближайшей вершины оставалось чуть больше километра.

- У верблюда два горба, потому, что жизнь борьба ... - почему-то пришла на ум глупая фраза из детства. Проводник перед восхождением последний раз предупредил, чтобы шли на расстоянии не меньше пятидесяти метров друг от друга, ступали осторожно в след предыдущего, не только полагались на глаза при оценке всего, но и внимательно слушали, ледник, оказалось, дышит. В случае чего не паниковали, действовали спокойно и рассудительно, если попадут в снежный заряд, то необходимо его переждать. Внешне все выглядело даже как-то неестественно: до вершины - рукой подать, а шли еле-еле, выверяя каждый шаг , останавливаясь через каждые десять минут, затем через пять, чтобы восстановить силы, успокоить дыхание. Под ногами был крупно зернистый плотный снег, который слегка проваливался, но был очень крепким. До намеченной точки промежуточного лагеря оставалось каких-нибудь сто метров. Командир шел вторым. Впереди маячила фигура рядового Зубкова, который был далеко не исполинского роста, как люди в батальоне Бунчука, но как показал весь поход, очень крепким и выносливым, кислородное голодание переносил легче, чем другие богатырского телосложения. Игорь повернулся назад, посмотреть, как двигаются за ним, управлять стремился простыми жестами: поднял руку вверх - стой, махнул в направлении движения - вперед. Отдыхали там, где застал жест командира, оперевшись на винтовки или на автоматы. Боеприпасов тоже взяли по-минимуму, на винтовку запасная обойма, на автомат только диск в нем. Сейчас невыносимо тяжелыми были даже мысли об оружии.

Занеся ногу для нового шага, Игорь увидел маленькую, едва заметную трещинку, которая стала стремительно увеличиваться прямо на глазах. Вдруг он ощутил, что куда-то двигается вниз, даже не сразу понял, что произошло, просто повис на предплечьях, упав всей тяжестью тела вперед. Ноги не ощущали привычной опоры, автомат, находившийся за спиной, больно ударил диском по пояснице. Лоб мгновенно стал мокрым.

Зубков обернулся на шум сзади себя и увидел командира, лежащего грудью на кромке бездонной снежной пропасти:

- Держись, командир! Я сейчас! На ум сразу же пришли наставления проводника. Стараясь быть как можно спокойнее и осторожнее, он стал спускаться к Бунчуку, подав всем сигнал: " Стой!"

При приближении к командиру он отсоединил конец ремня у винтовки около приклада, лег на живот и стал подползать к кромке пропасти. Когда до капитана оставалось метра два, он достал штык из ножен и с силой вонзил его в снег по рукоять, оперся плечом и бросил конец ремня вперед. С первой попытки Бунчуку не удалось схватить ремень, чуть подтянувшись на локтях, он уцепился за него в начале одной, затем другой рукой. Взгляд его случайно попал налево: в метре от него из плотного снега выглядывал бок мины. Трещина обнажила часть корпуса, в запале не было чеки, которая была сантиметрах в пяти на тонкой черной проволоке, далее виднелась часть доски. Тогда Бунчук не сообразил, что мина должна была взорваться. Перехватываясь руками за ремень, он подтянулся. Можно было уже заносить ногу на кромку, но Зубков, задыхаясь, сказал:

- Командир, кромка может обвалиться, и тогда улетим оба, давай еще подальше подтяну, только передохну чуток. Он уткнулся лицом в снег:

- Давай попробуем ползти. С этими словами они стали постепенно отползать от смертельной опасности. Пропасть осталась позади, но и силы покинули напрочь, не было возможности даже просто сесть. Полежав так несколько минут, опираясь друг на друга, они стали постепенно подниматься.

- Зубков, а ведь там мина, - выдохнул капитан.

- Видел, командир, заледенел видно механизм взрывателя и поэтому остались живы, - надевая шапку ответил солдат. Остальная группа благополучно обошла неожиданное препятствие, и через полчаса все были на промежуточной базе.

Отдохнув полчаса, два бойца-дзержинца стали подниматься дальше на саму вершину. Условились, когда они благополучно достигнут цели, то махнут красным флагом. Первоначально хотели пустить красную ракету, но вспомнили, что это заметят бандиты и насторожатся, а то и попросту уйдут. Потянулись томительные минуты ожидания, через полчаса они просто пропали из виду за снежными наростами, и стало понятно, что о выполнении задачи они никак не известят. Бунчук напрасно старался смотреть в бинокль. С этой площадки немецкий флаг не был виден.

Сбившись в кучу, чтобы было теплее от тел друг друга, укрылись плащ-палатками и ждали часа два. Погода просто благоволила, солнце оставалось в дымке, а воздух был недвижим. Кто-то из бойцов встрепенулся:

- Идут, я слышу их шаги! Все напряженно вслушивались в ледяную тишину.

- Показалось тебе, никаких шагов, - возразил другой.

- Тише! Я отчетливо слышу шум шагов! Идут!

- Да у тебя просто шум в ушах от кислородного голодания, не паникуй, никого нет, - послышалось из-под палатки с другой стороны.

- Брось ты! Шаги приближаются! Бунчук с трудом вылез из тепла, встал и начал вглядываться в сторону ожидаемого появления солдат. Из-за снежного массива, действительно, появилась чья-то голова, точнее макушка шапки, которая раскачивалась как поправок, постепенно увеличиваясь в размерах, вот уже стало видно лицо, сомнения не было, это был не мираж - это шел Петр Смолин.

- Смолин идет, - чуть слышно произнес командир. Мгновенно, как по команде, люди стали подниматься, кто-то даже потерял равновесие и упал: всем хотелось узнать, чем завершилось восхождение. Через несколько минут оба брата были в объятиях сослуживцев, хотели героев даже покачать на руках, но сил для этого явно было маловато. Петр Смолин подошел к командиру и, задыхаясь, стал докладывать:

- Товарищ капитан! Задание командования выполнено! Немецкий флаг сорван. На его месте развевается наш, красный!

- Молодец! Молодцы оба! При возвращении в часть буду ходатайствовать о награждении! - Бунчук обнял и поблагодарил братьев.

После небольшого отдыха, окрыленные успехом, придавшим всем силы, собирались спускаться. Однако откуда-то снизу начали появляться белесые клубы, которые, закручиваясь в огромную спираль, стали темнеть. Ощущение было, как будто внизу стоит гигантский котел, с которого сняли крышку, и пар вырвался наружу. Одежда стала на глазах покрываться инеем. Маленькими кристалликами причудливо украшались волосы, брови, бороды. Стараниями неведомого чародея через какие-то мгновения стало не видно вытянутой руки, где-то совсем рядом ослепительно сверкнула молния, и тутже сухо, с неприятным треском, без раскатов ударил гром. Воздух осязаемо наполнился энергией и каким-то легким непривычным запахом.

Все стояли без движений, заворожено наблюдая за происходящим. Неожиданно стало совершенно темно, как в густых сумерках, и повалил снег. Крупные хлопья беззвучно кружась, залепляли глаза, налипали на одежду, за несколько минут выпало сантиметров десять пушистого, невесомого снега. В следующее мгновение светило солнце, ярко, без всякой дымки, от лучей которого невозможно было смотреть. С площадки открылся ошеломляющий вид: на многие десятки километров виднелась страна гор, спокойных, полных безмолвного величия, среди которых человек поневоле себя ощущал меньше, чем песчинкой.

5


Отряд в указанный район вышел вовремя. Согласно замыслу, в это же время 1 и 2 мотострелковые полки занимали позиции на выходе из Баксанского ущелья. Даже если агентура сумела оповестить банду о появлении войск НКВД в ущелье, то все равно ловушка уже захлопнулась. Ущелье, прикрывавшее бандитов снизу, теперь становилось для них западней: сверху, от вершин Эльбруса наваливался отряд Бунчука и полностью лишал возможности уйти в Грузию. Отвесные скалы не позволяли выйти из ущелья в соседние горные массивы. Руководитель операции глянул на часы, было шесть утра - пора. Ночной холод еще напоминал о себе, бойцы с трудом поднимались с нагретых лишь к утру лежанок и постепенно приходили в себя. Бунчук подозвал командиров, еще раз уточнил сигналы взаимодействия, задачи двум разведдозорам, которые должны были двигаться по кромкам Баксанского ущелья, а затем по вершинам хребтов с целью наблюдения за действиями банды и воспрепятствования нападению на главные силы из засад. Разведчики двинулись первыми, через час пошли основные силы.

Нервное напряжение росло: была бы банда на месте. Игорь беспокойно теребил ремешок бинокля, висевшего на груди. Он был уверен за каждого бойца и подчиненного командира, но что будет впереди, будет ли внезапным нападение на банду? А может быть, она уже снялась и ушла?

- Ох уж эта "лиса" Займендиев, насколько коварен и многоопытен!

Подошел особист, руководитель чекистско-войсковой операции:

- Что, командир, переживаешь?

- Конечно, Руслан Муратович. Ответственность-то какая, сколько времени готовились, сколько сил было затрачено, а там уже внизу полки развернулись, хоть бы связь с ними поскорее появилась, а то почти вслепую идем. Восьмой день пошел, как никакой связи с дивизией нет.

- Ладно, не переживай, командир, уже все равно ничего не изменить, механизм запущен, часы отсчитывают последние мгновенья для Займендиева и его шакалов. Некуда ему деваться.

Штаб отряда перемещался за поисковыми группами на расстоянии, позволяющем наблюдать и управлять ими. Бойцы пригнувшись, от камня к камню, бесшумно скользили вдоль скал, в готовности вступить в бой в любой момент. Снизу запахло дымом костров, стал доходить запах пищи, приготавливаемой на них.

- Вот хоть тут повезло, - отметил про себя капитан Бунчук:

- Направление воздушных потоков идет вверх, собаки у бандитов учуют их в последний момент. Командир поисковой группы старший лейтенант Дроздов поднял правую руку вверх, что означало:

- Стой! Впереди противник! Все бесшумно укрылись за камнями. Бунчук дал команду жестом на разведку лагеря бандитов. Трое разведчиков двинулись вниз и вернулись минут через десять. Из их доклада следовало, что в лагере все спокойно, даже не все бандиты проснулись, штаб находится, по всей вероятности, в палатке, единственной среди шалашей и просто укрытий из веток и жердей, поверх которых были привязаны куски коры, ткани или брезента. Сторожевого охранения не видели, судя по всему, оно есть, но предназначено для предотвращения нападения снизу, со стороны Тырныауза. Бунчук принял решение атаковать лагерь сходу, силами трех поисковых групп в составе взвода каждая, оставив один взвод в резерве. Старший оперативный начальник одобрил решение, коротко изрек:

-Добро, вперед!

Подбежал заместитель командира взвода связи. По сияющему от радости лицу Бунчук понял: появилась радиосвязь, ящик РБ, радиостанции батальонной, который они таскали по горам больше недели, наконец-то стал обеспечивать свое предназначение. Комбат тут же связался с командиром полка, со штабом операции. Через треск помех стало ясно, что все идет строго по намеченному плану, что прибавило уверенности всем.

Атака на банду Займендиева со стороны Эльбруса была настолько неожиданной, что некоторые бандиты даже не успевали схватить оружие и бросились бежать вниз по Баксанскому ущелью. На кострах дымились казаны с пищей, от выстрелов около сотни обезумевших овец сбились в кучу у отвесной скалы, наскакивая друг на друга. Бандиты не смогли оказать никакого организованного сопротивления. Вход пошли гранаты, их разрывы в ущелье воспринимались, как грохот больших артиллерийских снарядов. Воздух наполнился запахом пороха и тротила. Бой длился несколько минут. Большая часть бандитов в панике бежала вниз.

Капитан Бунчук распорядился дать ракету красного огня, что означало для всех сигнал "Стой". Бойцы отряда могли увлечься преследованием и попасть в засаду за любой из скал. Разведдозоры, двигавшиеся по верху ущелья, наверняка отстали от идущих внизу по руслу реки групп. Это скоро подтвердил один из разведдозоров красной ракетой.

Лагерь бандитов напоминал место настоящего побоища. Смерть настигла несколько десятков бандитов. Возмездие свершилось. Гроза всей округи на сотни километров теперь пыталась хоть как-то спастись. Стрельба мгновенно стихла. Беглый осмотр лагеря позволил задержать двух бандитов и трех старух, смуглых, сухих и сморщенных, невольно похожих на чернослив. Они выполняли роль обслуги, стирали, ремонтировали одежду, готовили пищу. На северной окраине лагеря были оборудованы огневые позиции, обращенные в сторону долины реки, надежно прикрывавшие снизу бандитов. Тупо задрав рыло вверх, завалившись на бок, валялся пулемет "максим", с заправленной в приемник брезентовой лентой и не сделавший ни одной очереди. Пулеметчик пытался его достать из амбразуры, сложенной из камней, прикрытой мешковиной и развернуть против солдат-дзержинцев, однако в суматохе шестидесятикилограммовый пулемет видно проявил норов, провалившись колесом в щель между камнями, не позволил сделать это. Бегло глянув на позицию пулеметчика, комбат отметил вслух:

-Вот черти, ночью воевать готовы были, вон сколько отметок камнями было установлено для наведения пулемета вслепую. В лагере нашли два немецких ротных миномета, смонтированных на опорной плите в форме подноса с запасом мин, один наш миномет БМ, правда без мин к нему. Больше всех находке радовался капитан-особист, его восторгу можно было позавидовать: была захвачена радиостанция с питанием к ней, и самое главное - шифры. Блокнот с шифром, замаскированный под Коран, радист, убегая бросил в костер, рядом с которым упал убитый бандит и своим телом сбил котел, который основательно притушил пламя. Пробегавший мимо опытный сержант Пеньков, призванный еще до войны, подобрал мусульманскую святыню чисто интуитивно и сразу же понял ее истинное предназначение. Слегка обгоревшей книжице поистине не было цены. Криптографы уже около года пытались расшифровать радиоперехваты переговоров банды с разведцентром абвера в Румынии. Краткий допрос захваченных бандитов позволил установить, что радист, агент абвера, видно сумел бежать, радиостанция уже около месяца работает только на прием, так как "сели" две лампы передатчика. Сразу же стало ясно, кому были предназначены две радиолампы, изъятые у двух диверсантов, задержанных около месяца назад, которые кроме примет связного, на которого должны были выйти, ничего толком не знали. Связной же, почуяв за собой слежку, пытался уйти в горы, но был убит при попытке задержания.

Один из сотрудников НКГБ остался на опознание убитых бандитов, сбора оружия и боеприпасов, комбат оставил ему отделение солдат и стал организовывать преследование банды. Начало операции радовало: больше двух десятков бандитов убито, свои же потери были равны нулю, если не считать легкораненого солдата, который мог свободно передвигаться сам. Всего прошло сорок минут, которые сейчас начинали казаться вечностью. Разведдозоры наверху ракетами показывали направление движения бандитов и их местонахождение. Для преследования банды личный состав кроме оружия и боеприпасов ничего с собой не брал, двигались налегке. Банда, еще не чувствуя, что дальше ее ждет засада, пыталась было прикрываться от преследования мелкими заслонами, которые без особого труда огнем сверху вынуждали отойти разведдозоры. Вдруг преследование резко остановилось.

- Товарищ капитан! - крик со стороны скалы старшего первой поисковой группы свидетельствовал, что впереди что-то случилось. Бунчук, осмотрев свой автомат, пригибаясь, подбежал к черной скале.

- Что у тебя, Дроздов?

- Там, за скалой, пещера, а от нее идет тропа вверх, разведчикам сверху ее не видно, да и мы бы проскочили, если бы опять не сержант Пеньков, который сумел заметить, что три-четыре бандита спрятались за скалу. Дроздов потирал окровавленное колено.

- Ты что, ранен? - спросил Бунчук.

- Нет, просто упал неловко, разбил ногу. Ничего, дотерплю как-нибудь. Следом за капитаном Бунчуком подошел капитан Кароев, как руководитель операции, поинтересовался случившейся задержкой. Дроздов повторил доклад. Кароев набрал полную грудь воздуха и крикнул:

- Я капитан госбезопасности Кароев, руководитель операции, предлагаю вам сдаться! Кто не запятнан кровью - гарантирую жизнь! Даю на размышление пять минут. Ответ не заставил себя долго ждать:

- Я Займендиев, командир воинов Аллаха! Мы будем сражаться с большевитской заразой до конца, с тобой гад, хоть ты мне и земляк, я буду беспощаден до конца. В качестве серьезности намерений за скалой мелькнула тень и обозначилась красным цветком вспышка винтовочного выстрела. Пуля ударила в большой камень, за которым укрывались офицеры, и с неприятным воем ушла вверх.

- Займендиев! Тебе ли обижаться на советскую власть! Она тебя взрастила, выучила, дала положение в обществе, ты был уважаемым человеком. А потом ты предал всех: отца, мать, весь род свой, народ свой. Ты пошел на службу врагу. Какой ты после этого правоверный мусульманин, ты предатель! Ты воюешь со своим собственным народом. Ты грабишь своих земляков, ты нападаешь подло на тех, кто работает на фронт, на победу. Ты обманом и угрозами заставлял уйти в горы своих земляков, ты возглавил скопище дезертиров, бандитов и всякого отребья, и рассчитываешь на помощь всевышнего? Ты - паршивая овца и больше никто! Лучше пожалей людей и сдайся. Через несколько минут мы уничтожим всех минометным огнем.

Наступила тягостная тишина. Пригибаясь, подошел командир минометного взвода и доложил о готовности к открытию огня.

Солнце поднималось над горами, и становилось нестерпимо жарко. Оглянувшись назад, можно было заметить, что Эльбрус закрывал полнеба, его седые вершины с укором смотрели вниз на людей, мелких, крошечных, убивавших друг друга уже несколько тысячелетий. Несколько тысячелетий, люди никак не могли научиться ладить между собой, жить в мире и согласии. Они гибли чаще всего от междоусобиц, частых войн из-за прихоти некоторых князей, желавших покорить соседей. По этой причине на них, ослабленных и разобщенных, то и дело нападали враги с равнины, хотя природа сама стремилась защитить все горские народы.

Вдруг из-за скалы раздался выстрел, похожий на треск сломанного сучка, через мгновенье второй, только более сильный. Бунчук и Кароев недоуменно переглянулись.

- Нэ стрэляйтэ, сдаюс, - раздался голос с сильным горским акцентом.

- Займендиев убит.

- Выходи на тропу без оружия и с поднятыми руками! - скомандовал Бунчук. Через секунду из-за скалы появился человек, заросший черной с проседью шевелюрой и бородой, грязный, в лохмотьях, державший над головой заскорузлые руки. Два солдата вскочив, мгновенно обыскали его, удовлетворенно кивнули, что все в порядке и побежали осмотреть место за скалой. Займендиев, как рассказал горец, назвавшийся Магомедом, вновь пытался улизнуть из западни. Магомеда, чабана, местного жителя он специально держал уже полгода в качестве проводника на случай, когда была бы угроза для жизни. Вот сегодня этот случай настал. Банда была брошена своим командиром на неминуемую гибель, по тайной тропе вместе с радистом они собирались скрыться, однако судьба на сей раз отвернулась от Займендиева. Сержант Пеньков заметил, как они свернули в сторону и укрылись за скалой. Чувствуя неминуемую развязку, радист начал было колебаться, проявил намерение сдаться, за что Займендиев его убил из пистолета, а Магомеду, главе многочисленного семейства, не хотелось просто погибнуть в этой ситуации и он выстрелил в своего хозяина из винтовки сразу же после убийства радиста. Магомеда спросили, а можно ли было уйти по этой тропе из западни, он утвердительно кивнул, только нужно было отсидеться за скалой или в пещере, пока ушли бы войска, но пещеру видно, и ее непременно бы осмотрели, а за скалой вряд ли бы обнаружили.

Остатки банды передвигались вниз по ущелью, бросая раненых, оружие без боеприпасов. Некогда сильная банда, по-волчьи нападавшая на мирные селения, милиционеров, людей, работавших в поле, безнаказанно угонявшая скот, сама вот-вот должна была попасть в настоящий загон, где на номерах стояли два полка войск НКВД, а её саму беспощадно гнал на верную гибель отряд капитана Бунчука.

Отряд был остановлен на безопасном расстоянии от огня взаимодействующих частей, бандиты метались по равнине долины реки Баксан, пытаясь приблизиться к спасительным горам, часть с поднятыми руками двинулась в сторону позиций войск. Только теперь капитан Бунчук почувствовал нестерпимую усталость, мгновенно сковавшую все тело, и просто повалился в траву. Восемь долгих дней и ночей, почти сто пятьдесят километров пути, горы, ледники, Эльбрус - все это позади. Сколько он спал? Он еще не до конца понял, что это была неделя тяжелой, порой невыносимой нагрузки без сна и покоя. Долго не мог осознать, что он не на снегу, не на камнях, а на траве, пусть выгоревшей, колючей и неласковой, с едва заметным запахом, редкой, но живой траве! Какие это были приятные мгновенья, осознание выполненной задачи, с минимальными потерями. Он сохранил жизнь своим солдатам, положил-таки конец самой чудовищной банде на всем Северном Кавказе, выполнил ответственную правительственную задач! Но это были лишь приятные мгновения. Неистребимое чувство долга заставило побороть и усталость, и радость. Поднялся, заправился, вызвал к себе командиров с докладами о потерях, о результатах операции. Погибших больше не было, добавились лишь раненые, три человека, одного несли на самодельных носилках.

- Что это!? - к нему бежит его командир полка, радостно улыбается.

- Отряд! Смирно! - капитан подает команду и пытается пойти, как положено по уставу с докладом к командиру.

- Отставить, отставить, не надо, все и так знаю, молодец ты мой! Чудо-богатыри! Вы сделали-таки невозможное! Спасибо вам, мужики!- проникновенно, со слезами на глазах их строгий комполка Иван Иосифович обнял Бунчука, а затем пошел вдоль строя обнимать и трясти всех подряд: офицеров, сержантов, солдат.

- Бунчук! Что ж ты стоишь! Немедленно передай команду заместителю или кто у тебя есть и беги в расположение полка. Видишь вон группу тополей, там КП полка, бери мою машину и дуй в Нальчик!

-Зачем, что случилось? - капитан растерянно смотрел на командира полка.

- Что-что, да жена твоя с детьми приехала, ей завтра утром уже уезжать! Все, до обеда завтрашнего дня свободен! Водитель знает, где она остановилась.

Вот это было то, к чему абсолютно был не готов капитан Бунчук. Еще мгновение назад он был на поле боя, где витала смерть, больше недели думал только о выполнении поставленной задачи, о жизни своих подчиненных. От неожиданной вести закружилась голова, сердце стало колотиться, чаще, чем когда поднимался на Эльбрус. Что это? Плохая шутка, наваждение какое-то? Но ведь Иван Иосифович никогда не шутил. Но как могла здесь оказаться его любимая Людмила, Люда, Людочка? Ведь он ей ничего не писал, где он, чем занимается, лишь легкомысленно, как ему показалось потом, отправил письмо на листе почтовой бумаги довоенного выпуска, где кажется, изображен театр с подписью "Нальчик", а последнее из лагеря отправил через Кароева в Нальчик в обычном почтовом конверте, в надежде, что письмо дойдет быстрее.

-Товарищ капитан! - боже-, его старший лейтенант Дроздов, умница Дроздов, протягивал ему букетик полевых цветов, собранных им мгновенно:

- Возьмите, пожалуйста! Будьте спокойны, справимся, все будет нормально!

Тут же, как из-под земли появился рядовой Ковбаса и со словами:

- Возьмите свои сапоги, товарищ капитан!- протянул его любимые брезентовые сапоги, с которыми он расстался в горном ауле. Оказывается солдат, когда меняли обувь всего отряда у местных жителей, просто забрал их и носил весь переход, не бросил, когда все вещмешки оставили в горах перед разгромом банды.

- Не может наш бравый командир перед своей кралей появиться в этих бисовых лохмотьях, - и с презрением показал свою ногу в разорванном, сером от пыли куске сыромятины. Ему показалось, что провожал весь отряд, восторженно, с самыми добрыми пожеланиями скорейшего возвращения.


6


"Виллис" комполка несся вниз по долине реки, поднимая к небу облака пыли. Бунчук просто не мог представить себе встречу со своей любимой женой, которую не видел с мая сорок первого. Три долгих военных года, целая вечность, пролетели как один день. Об отпуске во время войны он даже не допускал мыслей, служба, специальные задания отрывали все силы без остатка. После того, как нашлась Людмила, он стал спокоен за свою семью, появилась возможность перевезти всех в Москву.

Известие о том, что его жена жива и не находится в оккупации он получил в январе сорок третьего. К нему в роту пришел старший лейтенант из особого отдела и протянул телеграмму на секретном бланке, извлеченном из кожаной папки:

- Здравствуйте, Игорь Владимирович! Прочитайте содержимое телеграммы и распишитесь, что вы ознакомлены с ней. Ротный долго не мог понять, что же случилось. Он слова этой телеграммы запомнил навсегда:

-Настоящим сообщаю зпт, что жена командира роты дивизии Дзержинского Бунчука Людмила жива зпт в настоящее время работает штабе сорок седьмой армии тчк Начальник особого отдела Шлемов тчк. Каким радостным было это мгновение!

-Товарищ капитан! Вы телеграмму верните, она на секретном бланке, - его радость несколько прервал особист.

Потом было письмо, где Люда в общих чертах написала, что вышла с оккупированной территории с партизанами, написала также, что на дороге подобрала мальчика-сироту, у которого была убита мать, дети в надежном месте, но пока на оккупированной территории на хуторе у бабки Секлетиньи. Передавала привет от Славина, Суздалева. Упоминание фамилий этих людей окончательно успокоило Игоря. Летом сорок третьего он получил письмо с фотографией, где рядом с мамой по бокам сидели девочка и мальчик. С тех пор он не расставался с этой фотографией, кроме вот этой операции. Личные документы, фотографии с собой сейчас не брал никто. Операция - как разведка, с собой ничего брать нельзя. Почему-то на память пришли строки из Константина Симонова:

Я твоих фотографий в дорогу не брал.

Все равно, если вспомним, приедем...

Он часто вспоминал эти стихи. Как-то так получилось, что о своих переживаниях, о семье, любимой женщине никому не говорил, всегда считал это очень личным, сокровенным. Как к командиру, к нему шли подчиненные со своими бедами, проблемами, но сам он никогда и никому не рассказывал. Сейчас же получилось, что его ситуацию в раз поняли все: от солдата до комдива. Он был тронут глубоко тем вниманием, которое было ему оказано. Солнце устало клонилось к закату. Профессионально отметил про себя, что светлого времени осталось два часа тридцать минут.

- Товарищ капитан! Через полчаса будем на месте. Ваши остановились в наркоматовской гостинице. Их туда устроил сам Кобулов, - сержант-водитель командира полка старательно старался объезжать выбоины на подъезде к городу.

- Как это? - недоуменно вырвалось у Бунчука.

- Очень просто. Около вокзала день тому назад их подобрал замнаркома госбезопасности и распорядился устроить в ту же гостиницу, где проживал сам, - делово ответил всё знающий водитель. Все что угодно мог еще несколько часов назад предполагать Бунчук, но не такие события.

- Слушай, Кривошапка, - по фамилии называя сержанта, Бунчук только теперь стал ощущать нелепость своего положения:

- Еду к своей семье, которую не видел три с лишним года без подарков, без всего, у меня нет даже денег.

- Все нормально. Старшина из вашей первой роты позаботился. Сзади на сиденье лежит подготовленный вещмешок с продуктами, а вот конверт с деньгами с вашей получкой за август, - с этими словами из нагрудного кармана гимнастерки он достал вдвое сложенный пакетик из желтой бумаги, где химическим карандашом аккуратно выведена положенная ему сумма по денежной ведомости.

Машины в послевоенной столице Кабардино-Балкарии были редким явлением. В основном это были военные, их с любопытством разглядывали прохожие. Бунчук город знал плохо, за все время командировки он два раза был в штабе дивизии и поэтому никак не ожидал, что автомобиль довольно быстро домчал его до гостиницы, покачнулся от резкого торможения.

- Все, приехали! - Кривошапка поставил машину на ручник и помог вытащить тяжелый мешок:

- Всего доброго, товарищ капитан!

Бунчук взял вещмешок, автомат и остался один перед входом в неприметное двухэтажное здание, которое выделялось из всех остальных только тем, что у входа был пост милиции. Необъяснимая тревога и волнение охватили его, ноги были непослушными. Хотелось бежать скорей в помещение и искать своих. Но что-то непреодолимое удерживало на месте. Из-за угла здания показался малыш, который полез под огромный каштан, что бы погладить кошку, нашедшую защиту от зноя под деревом. Кошка была явно недовольна притязаниями мальчика и угрожающе урчала. На помощь малышу устремилась девочка в светлом платьице с возгласом:

- Мама! Кошка сейчас налупит братика!

К ним подошла молодая женщина в голубом платье с короткими рукавами с волосами до плеч и с любопытством наблюдала за детьми:

-Дети! Оставьте животное в покое. Нам нужно ужинать и собираться к отъезду. Последние слова прозвучали очень тревожно и неуверенно. На неё молча смотрел высокий военный с автоматом и букетом полевых цветов в одной и вещмешком в другой опущенной руке. В последних лучах заходящего солнца в пыльной, просоленной и выгоревшей форме он казался белым ангелом-спасителем, приветливо раскинувшим крылья.


СУЗДАЛЕВ


Малый пограничный корабль упорно двигался сквозь набегающие серо-зеленые волны в сторону Новороссийска. Иногда казалось, что неприветливое море вот-вот повернет его в сторону скалистого и обрывистого берега. Третий день осеннее солнце не показывалось сквозь густые и рваные свинцовые облака, то и дело накрапывал мелкий противный дождь. Стоять на корме у леера было просто невозможно от пронизывающего ветра. Игорь и Людмила, кормившие хлебом нахальных и крикливых чаек, с нескрываемым удовольствием приняли предложение командира пройти в его каюту. На борту пограничного корабля они оказались совершенно неожиданно, еще сегодня утром у них никаких планов не было: путевка подходила к концу, процедуры закончились, да и погода, похоже, испортилась надолго. За запотевшим кругом иллюминатора проступали очертания береговой линии, горы, вершины которых прятались в молоке дождевых облаков.

После завтрака в фойе их встретил капитан-лейтенант, представился заместителем командира дивизиона пограничных кораблей и сказал, что он от начальника Новороссийского погранотряда полковника Суздалева, что тот приглашает их к себе в гости, прямо сейчас. Конечно, это было полной неожиданностью. О Суздалеве они давно уже ничего не слышали, последний раз видели, когда он учился в академии после войны, был у них в гостях несколько раз, а потом пропал где-то на Дальнем Востоке.

- Ну, что, Люда, едем? - после небольшой паузы произнес Игорь, с любопытством глядя в глаза жене.

- Конечно, только предупредим нашего врача, - жена офицера, кажется, даже меньше его была удивлена такой резкой перемене планов.

На пирсе дивизиона сторожевых кораблей их ждал полковник Суздалев, едва они успели сойти с трапа, как попали в его объятья:

- Не укачало вас, Бунчуки? Полковник-пограничник ростом был несколько ниже Игоря, седой, с глубокими морщинами и шрамом на лице. Сделав шаг назад, Суздалев обернулся и взял букет осенних цветов из рук сержанта-водителя, подошел к Людмиле, снял фуражку, галантно поклонился, поцеловал в щеку и протянул букет:

- Самой красивой и обаятельной женщине черноморского побережья!

В следующее мгновение они тряслись в газике по уходящим от моря вверх кривым улочкам и довольно скоро подъехали к неприметному небольшому двухэтажному дому с запущенным разросшимся садом и под журчание воды в водосточных трубах вошли в маленькую прихожую. Дома никого не было, зал на первом этаже практически не имел мебели, кроме небольшого стола у стены с букетом давно увядших роз, четырех стульев и шкафа с посудой.

- Игорь, Людмила! Если честно, то мне очень приятно вас видеть здесь, приятно вспомнить о нашей молодости, боевой молодости.

- Игорь! - заметно волнуясь, продолжил пограничник:

- Всю жизнь по хорошему завидовал тебе, что у тебя такая жена. Мы с тобой солдаты, это понятно. Это наша судьба, один раз выбрали и навсегда. Войну всю прошли с честью, никто не посрамил наших учителей и наставников. Никто не зазнался, не сломался, после войны не разменялся по мелочам. А вот Люда, хоть и жена офицера, через край хватила лиха, не женское это дело, война, конечно.

С этими словами он подошел к шкафу, открыл его и достал красную коробочку, затем книжечку такого же цвета.

- Людмила Лукьяновна! Прости за все превратности судьбы, что не можем мы это сделать в нормальной обстановке, в которой должна вручаться такая награда,- он достал из коробочки медаль "За боевые заслуги".

- За выполнение специального задания советского командования в годы войны Указом Президиума Верховного Совета вы награждаетесь боевой медалью, - он с достоинством держал в руках за планку тускло блестевшую награду. От неожиданности Игорь поднялся со стула, Людмила, совершенно не понимая, что происходит, смотрела широко раскрытыми глазами, на уголках которых от дождя поплыла тушь. Она на мгновение закрыла лицо рукой, попыталась неловко платком вытереть набежавшую слезу, но потом передумала, отвернула взгляд в сторону, опустив голову.

Суздалев присел на стул.

- Видите ли, после изгнания врага с Северного Кавказа, стали подводить итоги, писать представления на правительственные награды. Вот тут-то и вспомнили про заслуги всех, кто воевал на тайном фронте, в тылу врага и в нашем тылу.

Шлемов Юрий Николаевич тогда был в СМЕРШе фронта. Он подал на тебя представление. Та картотека, что была доставлена вами, не смотря на все трудности, позволила обезвредить очень много агентуры врага. Как потом выяснилось, это была картотека не гестапо, а отделения РСХА.

Безусловно, не все последыши врага были арестованы и предстали перед судом. Глушко, ваш бывший, сосед, полицай, сумел таки улизнуть за границу и сейчас скрывается где-то в Латинской Америке, то ли в Бразилии, то ли в Аргентине. Еще кое-кто избежал возмездия. Думаю, что рано или поздно все преступники предстанут перед судом.

При оформлении представления была формулировка стандартная для того времени для сотрудников НКВД, НКГБ, СМЕРШа, связанная с образцовым выполнением специального задания, год был сорок четвертый. Награда пришла в краевое управление после того, как вы переехали в Москву, где-то затерялась. Потом её должны были вообще не вручать в силу ряда обстоятельств. Тогда же с подобной формулировкой были оформлены тысячи представлений за участие сотрудников органов и войск в чекистко-войсковых операциях по депортациям некоторых народов Северного Кавказа.

После развенчания культа личности Сталина, затем казни Берии, всех офицеров и бойцов органов и войск НКВД, НКГБ, кто получил правительственные награды на Кавказе, с упоминанием слов "за специальные задания", закрытым постановлением лишили орденов и медалей. Никто особо не вникал в тонкости представлений, просто лишили всех боевых наград за тот период и всё.

Меня, к примеру, лишили ордена Красного знамени, хотя близко к этому не имел никакого отношения. Многих офицеров тогда заставили сдать боевые ордена и медали, - Суздалев, волнуясь, подошел к окну, за стеклом снова опустилась серая кисея дождя, мелкого и плотного.

Бунчук, потерев лоб ладонью, предаваясь неприятным воспоминаниям, добавил:

- Меня тоже заставляли сдать орден Красного знамени за ликвидацию банды Займендиева. Только не стал этого делать, сослался на то, что потерял награды при переездах. Комдива генерал-лейтенанта Сияшева вообще лишили чуть ли не всех наград, оставили только один орден за гражданскую войну, Красную звезду за сорок первый и за сорок второй, кажется. Остальные все награды были им сданы. Не выдержал человек такого позора и унижения, ушёл из жизни... - Игорь тяжело вздохнул:

-Какой боевой генерал был, -тяжело подпер голову руками и мысленно перенесся в те неприятные дни.

Утро двадцать пятого июня тысяча девятьсот пятьдесят третьего года не предвещало ничего необычного. Будильник, как всегда, прозвенел в пять часов. Стараясь не шуметь, не тревожить домочадцев ранним подъёмом, он быстро прошел на кухню, поставил чайник. Сделал небольшую гимнастику, принял душ, побрился, оделся, на мгновение задержался в прихожей с сапогами.

Неслышно открылась дверь из спальни. Не открывая заспанных глаз, в темно-зеленом халате появилась Людмила. Сделав неуверенный шаг, покачнувшись, обвила шею его руками, прижалась всем телом, пребывая в сладкой дремоте. Поцеловавшись на прощание, он вышел из дома, завидуя в душе жене, что она сейчас еще может час поспать-понежиться, а скорее всего пойдет на кухню, встанет у окна, не зажигая света, закурит и будет смотреть ему вслед. Он же, как всегда, пошёл, не оглядываясь, на службу, в мыслях планируя начало рабочего дня. Это своего рода утренний ритуал, осуществлявшийся все последние годы, всегда настраивал его на добрые дела, был нарушен совершенно неожиданно тем памятным утром.

Подходя к металлическому забору своего полка, он еще издалека увидел танки Таманской дивизии. Боевые машины с характерными белыми парадными подводами на зеленом металле стояли на улице, направив орудия в сторону окон казарм его части. Здания и танки разделял небольшой парк.

- Что случилось? - мгновенно, как электротоком, мысль пронзила все тело.

-Почему его не вызвали в полк? Может, не слышал звонка телефона? Однако такого не было никогда. Он ускорил шаг.

- Один, два, три, четыре, - машинально считал грозные машины. При приближении к танкам от них отделился офицер, в котором он узнал командира танкового батальона, знакомого по участию в парадах на Красной площади. Он заметно смутился, козырнув, неуверенно поздоровался:

-Извините, товарищ полковник! Мы тут ни причем. У нас приказ никого не выпускать из казарм. Бунчук ничего не мог понять:

- Что произошло? Объясните, толком... Тут же подошел незнакомый полковник, в котором он узнал того самого комбата из 33-й армии в январе сорок второго года, в окопе, занесённом снегом. Только теперь это был значительно посолидневший офицер, с появившимся животиком в полевой форме.

- Три ордена Красного Знамени, Красная Звезда, восемь нашивок за ранения. Пять тяжелых, - машинально подумал Игорь. Он, похоже, явно не ожидал такой встречи. Стояли несколько мгновений друг напротив друга, не зная как вести себя. Бунчук оправился от неожиданности раньше:

- Ну, что комбат, не рад увидеться? Тот, кажется, совершенно оторопел и никак не мог решить, что делать.

- Командир полка полковник Бунчук - представился Игорь, протянул правую руку:

- Пойдем ко мне в гости, чего нам тут в такую рань стоять. Чай попьем, расскажешь хоть, чего ты пожаловал сюда с боевой техникой. Не дожидаясь ответа, Бунчук подхватил его под руку и повел к КПП.

-Товарищ полковник! Что нам делать? - теперь в полной растерянности пребывал комбат.

- Заместитель командира Таманской дивизии полковник Королёв, - бывший комбат постепенно приходил в себя, -

- Игорь... - он забыл отчество, которое было записано на листе бумаги в полевой сумке на инструктаже в Московском военном округе, но тут же быстро поправился в ситуации и рубанул напрямую:

- Скажи, ты получал от вышестоящих командиров сейчас указания на совершение каких-либо внезапных действий? Бунчук недоуменно посмотрел на него:

- Нет, никаких

- Но почему тогда так рано утром направлялся в полк? Вас подняли по тревоге? - продолжил замкомдив таманцев.

- Нет, просто иду на подъем, через двадцать пять минут зарядка в составе полка на плацу. Все согласно распорядку дня. Только вы объясните мне, почему ваши пушки направлены на мои казармы? И вообще, что вы тут делаете? Подполковник танкист опустил глаза:

- У нас приказ не выпускать никого с оружием на плац. Вплоть до открытия огня. С другой стороны зданий тоже стоят танки.

Бунчук сдвинул фуражку на затылок, нервно поскреб козырьком голову, постоял мгновение в раздумье. Мысли были нелегкими. Он мгновенно оценил ситуацию:

- Что-то случилось. Вероятно, переворот. Полк его не получал никаких команд и сейчас фактически блокирован танками. Значит, связь отключена или же что-то ещё. Не дай бог начнется стрельба, даже случайный выстрел. Дров будет наломана куча. Легко начать заваруху, а потом попробуй, останови ее. Уставшие от бессонной ночи глаза подполковника-танкиста настороженно и изучающее смотрели на него. Полковник вообще отвернулся в сторону, достал носовой платок, нервно и шумно высморкался. Было заметно, что приказ для них был крайне неприятным. Нужно было как-то исправить положение, и решение пришло. Боевой опыт подсказал:

- Вот что, вы меня знаете, я вас тоже. Обещаю, что с оружием никто и никуда не пойдёт, кроме караулов. Но что касается смены караулов по охране ЦК и Совмина, то это будет ещё не скоро, вечером, и к тому времени что-нибудь прояснится. Полк сегодня будет жить по обычному распорядку. Выездов на полевые занятия нет. Давайте договоримся, что сейчас будет подъем, зарядка. Только чтобы не было никаких инцидентов, даже случайных, вы все-таки башни отверните от зданий. О любых командах, которые мне поступят, вас проинформирую немедленно. Думаю, что нам не пристало пугать друг друга оружием. Пусть разбираются наверху. Пойдем сейчас ко мне. Комбат останется с людьми. Вы же убедитесь, чем занимается полк на самом деле.

Дальше всё получилось, как он предполагал. Телефонной связи с дивизией не было, городской телефон молчал, дежурный по полку никаких команд не получал, все шло как в обычный учебный день. Королев сидел в кабинете командира полка и молча, даже как-то виновато, наблюдал за работой Бунчука, который заслушал доклады командиров батальонов, своих заместителей, начальника штаба. Вместе сходили на завтрак.

Ближе к обеду появилась целая делегация из отдела административных органов Центрального комитета партии и военной прокуратуры. Её возглавлял знакомый Бунчуку ответственный работник, с которым у него были добрые и давние отношения. Однако сейчас от него не было даже намеков, хотя бы как-то указывавших на их знакомство. Он строго и официально представился и попросил представить все планы полка при чрезвычайных обстоятельствах, приказы, книгу телефонограмм. Все документы были внимательно изучены в течение часа. Не найдя в них ничего подозрительного, комиссия их вернула. Потом была беседа с ним, всё допытывались, получал ли он от вышестоящих начальников устные команды или указания по подготовке к захвату каких-либо объектов, людей.

У командира все эти вопросы вызывали полное недоумение по причине того, что их задавали те люди, которые предписывали ему исполнять возложенные повседневные задачи. Это все равно что голова спрашивает у ног, куда они идут. Все эти задачи, прежде всего по охране зданий ЦК, правительства, ими же были разработаны, никаких новых он не получал, и лишь в конце своего визита старший комиссии ему объявил, что арестован Министр внутренних дел Лаврентий Берия за попытку захвата власти. Командиру же было сказано, чтобы полк продолжал жить по обычному распорядку, менял караулы. Вот тогда все произошедшее сразу прояснилось.

Он выглянул в окно кабинета - двигатели танков были запущены и машины стали двигаться в сторону Красноказарменной улицы. У него ещё тогда подспудно мелькнула мысль: а не заговор ли это против самого Берии?

Когда все высокие чиновники вышли из кабинета и в сопровождении начальника штаба направились на выход, Королев поднялся:

- Знаешь, сегодня пережил самый паскудный день в жизни. Извини, но мне утром была поставлена задача разоружить твой полк.

Мы не виделись одиннадцать лет, вечность. Тогда, на передовой и фамилию-то твою не запомнил, - он нервно потер руки.

- Закурить у тебя можно? - и, не дожидаясь ответа, достал сигареты.

- Там на фронте каждый день гибли люди, но было легче, знал, что делаю, война... Сейчас... - он выпустил струю дыма. Оглушающе громко зазвонил телефон, молчавший до этого весь день. Оба вздрогнули. Бунчук, с трудом скрывая волнение, хватает трубку:

- Игорь, что с тобой, у тебя все в порядке!? - звонкий взволнованный голос жены по неволе заставил улыбнуться обоих.

- Да, да все в порядке, - Бунчук пытался как-то успокоить Людмилу.

- У меня какое-то нехорошее предчувствие с утра, целый день не работал телефон, думала вообще в обед дойти до тебя, - и немного подождав, добавила полушутливо:

- Правда, правда все в порядке? Приди домой пораньше, никак не могу успокоиться.

Королёв тяжело поднялся:

- Спасибо тебе, командир! Если бы вместо тебя был кто-то другой, неизвестно чем бы все закончилось. Вот увидел сегодня утром тебя и как-то сразу поверил, что все будет нормально. А что касается него, - он кивнул головой неопределенно на портрет Министра внутренних дел СССР за спиной Бунчука,- то пусть разбираются, те, кто всё это затеял, мы с тобой далеки от дворцовых интриг, хотя нас сегодня едва не использовали для этого.

С Королёвым его судьба больше не сводила, через несколько лет на параде на Красной площади от офицеров-таманцев узнал, что он умер от многочисленных боевых ранений.

Потом много было разных несуразиц относительно обвинений Берии. Но не очень-то верил в это, в чем-то догадывался, а в чем-то вообще был уверен, что это не так. А о попытке захвата власти с использованием внутренних войск он точно знал, что всё это надумано, что это не соответствует действительности.

Несмотря на то, что прошли немалые чистки в руководстве министерства, пострадал ряд высокопоставленных начальников, в том числе и его непосредственных, он тогда остался на прежней должности, как служака, чуждый каких-либо интриг, безупречно верный своему долгу.

Из воспоминаний его вывел голос Людмилы, незаметно подошедшей к нему с пучком только что помытой зелени:

- Эй, это что за кисляк ты сегодня навесил?

- Все нормально, Людочка! Смотрю, ты успела отличиться на кухне, - он улыбнулся, протянул руки ей на встречу и поднялся со стула.

Зашел Евгений с хрустальной вазой, водрузил в неё букет и вернул разговор в прежнее русло:

- Тем не менее, хоть как это понимайте, но награда сейчас вот здесь и ты Людмила её заслужила и получи , хоть из моих рук. Людмила поднялась, улыбнулась, приняла коробочку с медалью, книжку:

- Спасибо.

- Ну, что же мы сидим? Проходите в другую комнату, - с этими словами Суздалев распахнул дверь, за которой находилась лестница в другое помещение на второй этаж.

Посредине небольшой скромной комнаты стоял круглый стол с венскими стульями, накрытый на трех человек.

- Прошу, - с этими словами он стал разливать водку в рюмки.

- Нам сегодня спешить некуда, вы в отпуске, ночевать останетесь у меня. Сегодня взял выходной, если получится, один раз за полгода. Командующему округом долго пришлось объяснять, что мне просто необходим выходной.

Выпили за встречу, обмыли, как водится, награду. Вышли на балкон дома:

- Женя, это что твой дом или служебное жилье, где твоя семья? - затянувшись сигаретой, спросила Людмила. Суздалев некоторое время помолчал, затем ответил:

- Это мое жилье, здесь бываю крайне редко, чаще ночую в отряде или на заставах, просто не хочу сюда возвращаться. Тяжело мне здесь быть. Все напоминает о семье, которую потерял два года назад в авиакатастрофе,- с этими словами он жадно втянул в себя горячий дым. В стремительно густеющих сумерках от огонька сигареты шрам на скуле и правой щеке стал казаться еще более глубоким и страшным. Игорь не курил и стоял у них за спиной, слушая рассказ своего товарища по училищу.

- Женился поздно, в пятьдесят седьмом, когда служил на Дальнем Востоке после окончания академии. Через пятнадцать лет после боев в отпуске в этих краях встретил женщину, которая была у меня агентом в нашем тылу в сорок втором году, когда был начальником разведки этого погранотряда. Надеюсь, вы знаете, что начальник разведки в войсках охраны тыла занимался не столько разведкой врага на фронте, сколько в своем собственном тылу, по сути, контрразведкой. Тогда она была сельским врачом. Ей по кругу своих обязанностей приходилось общаться с массой самых различных людей, и всегда располагала информацией о большом районе. Как агент она была весьма ценным человеком, муж у нее погиб в сорок первом, жила одна с трехлетней дочерью около Геленджика. Мать её жила в Фанагорийском, и летом того года девочка была отправлена к ней. В конце сентября немцы вели активные боевые действия в районе Горячего Ключа и могли со дня на день захватить Фанагорийское.

Ирина, так звали её, отпросилась на пару дней на работе съездить за дочерью. В тот же день, когда она туда приехала, враг вплотную подошел к станице. Тогда штаб нашего отряда был в Пшаде. Мы выполняли задачи охраны тыла чуть ли не всей Черноморской группы. Как начальнику разведки приходилось очень трудно: нужно было отслеживать действия агентуры врага в нашем тылу, и со стороны гор, и с моря. Обстановка была сложной, часть населения эвакуировалась, полно было беженцев с оккупированных территорий.

Когда узнал о том, что мой агент может попасть в руки врага, вполне естественно, встревожился. Она располагала очень значительной информацией, имела больше десятка осведомителей. Обратился к начальнику погранотряда с просьбой попытаться спасти её. Дал он мне добро, и мы втроем с солдатами на лошадях отправились в те края. Вышли на 26-й стрелковый полк войск НКВД. Он был сформирован из пограничников и внутренних войск. Командир полка только выразил сожаление о том, что немцы сегодня уже заняли Фанагорийское, среди беженцев людей с похожими приметами не было.

Попросил взвод солдат для прикрытия попытки проникнуть ночью в село и найти своего агента. На просьбу мою он откликнулся, благо был из пограничников Бакинского округа, понимал, что такое ценный агент, дал толковых солдат, воевавших с первых дней войны, и за это ему благодарен.

Никакой линии фронта, естественно, не было, части Красной Армии отошли дальше в горы. При приближении к селу провели разведку, выяснилось, что немцев там не больше роты, они даже не смогли занять весь населенный пункт, основные силы, похоже, ещё только должны были подойти на следующий день. Фашисты вели себя довольно беспечно, мы без труда подошли к крайнему дому, у хозяев расспросили, где проживает мать Ирины. Оказалось, что на другом конце села, которое было занято врагом. Без каких-либо проблем обошли Фанагорийское стороной и подошли к интересующему нас дому.

Во дворе был часовой, судя по всему, там расположились на ночлег с десяток немцев. Но как найти Ирину, там ли она? Понаблюдали полчаса, поняли, что в хлеву кто-то заперт, слышны приглушенные разговоры. Ночь звездная, видно было очень хорошо. Решил убрать часового. Тогда впервые к нам попали приспособления на винтовки для бесшумной стрельбы "Брамит" и секретные на то время ночные инфракрасные прицелы. Ими по началу в войсках практически не пользовались, не знали что это такое. Взял тогда с собой один такой и не зря, до сих пор помню его номер 0013. Стрелял сам метров с тридцати. Выстрел был удачный, часовой просто съехал на землю вдоль белой стены. Подошли к хлеву, осторожно его отперли, там, в заложниках находилась Ирина, её мать и дочь. Вечером, после захвата Фанагорийского немцы зарезали их корову, наелись до отвала мяса, хозяев взяли на всякий случай в заложники и сейчас спокойно спали. Мать ещё продолжала рыдать по поводу пропажи кормилицы.

Только успели вывести женщин и вынести спящую девочку, как в соседнем дворе залаяла собака, учуяла, видно, что-то. Там возле хаты тоже ходил часовой, он кинул камень в собаку, та убежала от него по огороду и стала лаять на нас. Взвод расположился согласно расчету на окраине, в готовности прикрыть действия нашей группы. Дворняга могла нас выдать, когда она пропала из поля зрения часового, выстрелил из "бесшумки" в нее. С детства никогда в животных не стрелял, во врага легче, - с этими словами он открыл очередную бутылку и стал разливать.

- Мальчики, может, хватит наливать, вы же завтра будете трупами. Игорь, я никогда не видела, чтобы ты столько пил, - Людмила вопросительно смотрела на офицеров, которые настолько предались воспоминаниям, что водка казалась простой водой. Игорь, действительно, в жизни практически не пил, постоянная ответственность за службу, напряжение, готовность к любым действиям привели к тому, что он за всю службу никогда не пытался расслабиться спиртным, даже когда его полк обеспечивал безопасность поездки Н.С.Хрущева на Смоленщину. Тогда, казалось, пьяны были абсолютно все, в том числе и непосредственная охрана первого человека партии. Проверяя посты, он мог убедиться, что трезвые только его подчиненные и он сам. На другое утро, сидя за столом, Хрущев, встретившись издалека с ним глазами, многозначительно молча погрозил в его сторону пальцем. Жеста первого руководителя страны никто не понял, но Бунчук после этого стремился никогда не попадаться ему на глаза.

Полковник пограничник продолжил:

- Дрогнула рука, ранил тогда псину. Она так неистово стала скулить, что часовой не на шутку встревожился, залег и стал звать убитого соседа. По моему сигналу солдат подбежал к окну хаты и бросил в него противотанковую гранату.

- Отошли мы без потерь, вернулись в полк через пару часов к рассвету, а командир полка тут же просит меня снова идти в Фанагорийское, только теперь во главе штурмового отряда. Пока мы ходили спасать агента, полк получил от командования 56-й армии приказ отбить у немцев это село. Пытался ему доказать, что мне нужно возвращаться в свой отряд, свою-то задачу выполнил. Он настоял на том, что раз только сейчас вернулся оттуда и знаю обстановку самую свежую, сразу же с рассветом повести людей. Мол, поможешь штабу на месте спланировать бой, а там дуй в свой отряд и передавай привет начальнику.

Неделю выкуривали фашистов из села, к ним подтянулись основные силы, там меня ранило на третий день осколком камня в лицо, - он небрежно большим пальцем руки провел по отметине на щеке.

- Попал в полевой госпиталь через полтора месяца. Мало кто знает, что этот полк по сути спас от гибели восемнадцатую армию. Да, да, ту самую армию, которой с середины октября командовал нынешний Министр обороны Гречко. Небоеспособны были тогда части Красной Армии. Только что отмобилизованные в Закавказье, плохо вооруженные, с командирами из запаса они не представляли серьезной преграды для опытных немецких частей, покоривших пол-Европы и дошедших до кавказских хребтов.

Почти два месяца непрерывных боев на направлении сосредоточения основных усилий немцев в горах. Трижды прорывались из окружения. Один раз ночью выходили почти без патронов. К рассвету вышли к Шаумяновскому перевалу, а нам поставили задачу оборонять гору Седло, вместо отдыха подвезли боеприпасы и снова бесконечные бои. Меня еще раз ранило осколком в плечо, и лишь только тогда отправили в тыл. Провалялся две недели, раны долго гноились. Плохо заживала на лице, вот поэтому сейчас такой большой шрам.

В общем, потерял тогда своего агента из виду, эвакуировали её без меня, слово замолвить, как всегда, оказалось не кому. Через пятнадцать лет, приехав в отпуск на родину, встретил её в этих краях, дочь уже взрослая. Увидел всё другими глазами. Вспомнили былое, переписывались потом два года, сошлись, жили счастливо четыре года на Дальнем Востоке. Тут поступило предложение вернуться в свой погранотряд начальником. Приехал один, дочери нужно было закончить учебу в медицинском институте во Владивостоке, получил вот эту квартиру, сделал ремонт, купил кое-что из мебели. И вот так все печально закончилось, - этими словами он тяжело склонил голову, запустил пятерню в густые седые волосы.

- Игорь! - неожиданно он обратился к Бунчуку, сменив тему разговора:

- Ты хоть знаешь, что под тебя немцы в наших краях основательно "рыли", за семьей твоей охотились? - перевел вопросительный взгляд на Людмилу. Игорь недоуменно молчал, Людмила, по выражению лица, похоже, также пребывала в полном неведении.

- Может, даже и хорошо, что вы ничего не знали и спокойно жили все это время, - он подошел к шкафу и достал из него тонкую зеленую папку, раскрыл и извлек газету.

- Вот посмотри на себя, - на передовой полосе пожелтевшей британской газеты за август 1941 крупным планом была помещена фотография Сикорского и Молотова, рядом с ними стоял молодой начальник почетного караула лейтенант Бунчук. Игорь сам впервые видел эту фотографию, он прекрасно помнил тот момент, но кто фотографировал? Кажется, фотографов тогда вообще не было.

Затем из папки была извлечена снова британская газета, но уже другая, где он выполнял необходимый почетный ритуал при встрече Черчилля.

Бунчук вспомнил тот душный июльский день сорок второго. Центральный аэродром имени Чкалова. Почётный караул прибыл утром, едва ли не первым на летное поле. Все волновались. Бегали представители Министерства иностранных дел, дипломатические работники посольств. Журналистов было очень мало, режим был очень строгим. За ограждением аэродрома осталась, наверное, добрая половина корреспондентов. Это уже потом он узнал, что от нашей страны снимал только один кинооператор Роман Кармен, и несколько фотокорреспондентов от советских центральных газет, но они были с другой стороны. Этот же снимок сделан явно кем-то из иностранной делегации.

Потом, много раз просматривая кинохронику тех лет, он всякий раз переживал снова волнующие события. От этой встречи тогда ждали очень многого - главное пойдут, ли союзники на открытие второго фронта, столь необходимого для страны. На почётный караул возлагалась особая задача - премьер министр Великобритании должен был убедиться в военной мощи страны, как год назад Сикорский. Ритуалом занимался старый отставной царский дипломат, фамилия которого уже стерлась в памяти, но все эти годы Игорь удивлялся его умению в совершенстве знать строевые приемы, особенно долго он учил тогда умению эффектно держать клинок, смотреть на переносицу премьера во время доклада. На роль начальника караула готовили двух офицеров. Представителю МИДа больше нравился второй, Бунчук рассматривался как дублер. Всё решил случай. Во время тренировки первый номер поранил руку клинком, когда укладывал шашку в ножны. Нужно было это делать, не глядя на оружие и ножны, держа голову прямо. У Бунчука это получалось без травм, все-таки казацкие гены проявились.

Самолет английского премьера задерживался. Перелет был очень долгим, путь начинался от Тегерана, через Каспий, Баку, в обход Сталинграда, на Куйбышев и лишь потом в Москву. От томительного ожидания все устали, мидовский работник, ответственный за церемонию встречи несколько раз прогнал исполнение гимнов трех стран: Великобритании, США и Советского Союза, доклад начальника караула, прохождение торжественным маршем. Ближе к обеду стали прибывать машины американского посла Стенли, затем прибыл лимузин сэра Арчибальда Кера английского посла. Вместе с Черчиллем летел Аверелл Гарриман, специальный посланник президента США, координатор программы ленд-лиза.

Суздалев продолжил:

- Кто-то знал за рубежом, кто ты есть и где проживает твоя семья. Эти газеты из немецких архивов РСХА. Видишь, как они толково работали. В сорок втором, когда ваша станица была оккупирована, РСХА стал настойчиво и целенаправленно искать Людмилу и дочь. В станице было две облавы, чего не делали в других, даже где были партизаны. Вы тогда для них просто как в воду канули, а потом также неожиданно появились и исчезли. У фашистов создалось мнение, что отряд моряков специально проник в станицу, что бы освободить Людмилу. Хотя вы-то точно знаете, что ничего подобного не было. После того, как немцам не удалось сразу найти и уничтожить отряд, они полностью от своего плана не отказались. Вот тогда-то и родилась фальшивка в оккупационной газете о том, что Людмила старательно работает на немецкую администрацию. Конечно, это выглядело грубо и топорно, но ведь их расчет оправдался, дело попало в руки Сухарева, который не стал утруждать себя какими-то поисками, элементарными сопоставлениями, сразу же попал на примитивную приманку.

Безусловно, свою роль сыграл и двойной агент Глушко, даже не двойной, а тройной. Работал на врага и на нас. Сухарев его завербовал без какой-либо серьезной проверки и сразу стал доверять ответственные поручения. Для меня он тогда был вроде старшего оперативного начальника. Отношения у нас с ним с первого дня не складывались, он требовал от меня докладов ему всей обстановки, а потом, то, что он рекомендовал, своему начальнику погранотряда. Несколько раз результаты нашей деятельности он показывал в сводках как свои, меня же потом обвинял в бездельничанье. Так долго продолжаться не могло, я стал больше пропадать в боевых порядках, вел двойную "бухгалтерию". Начальнику погранотряда докладывал всю обстановку, а Сухареву - второстепенную, мелочевку, в общем. Он знал, что у меня есть очень хороший агент, все требовал его передать ему. После боев в Фанагорийском, на Шаумяновском перевале, после госпиталя доложил ему, что потерял его. В принципе так и было, но не совсем. Просто не стал разыскивать ее, наверное, правильно сделал.

По его агенту Глушко были серьезные опасения не доверять ему. Слишком быстро он работал, переходил линию фронта без опасения быть арестованным немцами, очень уверенно. Конечно, он служил для виду у них в полиции, но всё равно это не простая прогулка по лесу. Когда он переходил линию фронта, то его сопровождали мои люди. Это были довоенные пограничники, старой школы, повидавшие на своем веку немало, обеспечивавшие переходы границы не таких, как он, мелких пташек. Естественно, свои подозрения они докладывали мне. Как-то раз они обратили внимание на то, что Глушко не соблюдает элементарных правил безопасности. Поздно вечером, выведя его в установленный район, когда ещё до предполагаемых позиций немцев оставалось не меньше километра, и нужно было идти крайне осторожно, он, попрощавшись с сопровождающими, отошел метров на двести-триста и закурил на ходу. В тех местах тогда появились немецкие снайперы, и Глушко об этом проинформировал нас первым недели две назад. Теперь он шёл так, как будто там никого не было. Анализируя тогда потери частей Красной Армии, обратил внимание, что действительно, на этом участке фронта потерь от огня снайперов не стало. Но как об этом узнал Глушко, а если и узнал, то почему не сказал нам? Тогда об этом проинформировал Сухарева, но он попросту отмахнулся и, считая его своим надежным агентом, вывел на связь с партизанским отрядом.

После войны нам попали некоторые документы абвера. Оказывается, он и на них работал. Конечно, у врага не приветствовалось, когда агент сотрудничал еще с какой-то своей спецслужбой, тем не менее такая практика была. Сейчас точно известно, что он был агентом РСХА и абвера.

Глаза Людмилы от воспоминаний влажно заблестели.

- Тогда немцы, вероятно, рассчитывали шантажировать Игоря арестованной семьей, попытаться дискредитировать его в глазах руководства и командования. Вариантов могло быть несколько. Подобные попытки известны по некоторым генералам, старшим офицерам, чьи семьи оказались на оккупированной территории и были захвачены немцами. Здесь же особый случай - младший офицер, но откуда? Из особой дивизии, которая всегда вблизи высшего руководства страны. Поэтому ничего нельзя исключать.

Для этой цели был направлен самый опытный сотрудник на южном направлении Курт Вайсбергер. Сам он к тому времени, к окончанию войны, ничего не мог поведать об этом, матросы убили его, бумаги сгорели в сейфе 27 октября 1942г.

О многом нам удалось узнать только после войны, когда был собран большой материал о всех делах врага во время оккупации и после неё. Из показаний задержанной агентуры следует, что после того, как одна из газет о встречах на высшем уровне попала в руки Генриха Гиммлера, он на фото обратил внимание сам и распорядился заняться этим симпатичным лейтенантом. Конечно, скорее всего, это домыслы, но и исключать полностью тоже нельзя. Тем не менее, Игорь, можешь гордиться, что на тебя обратил внимание сам рейхсфюрер СС, шеф Управления имперской безопасности, - шутливым и одновременно пафосным тоном Суздалев закончил повествование.

Игорь молча рассматривал старые фотографии, протянул их жене:

- Да уж, чего там, больно серьезный господин, чтоб обращать внимание на какого-то лейтенанта. Хотя его внимание не из приятных. А как, Женя, эти газеты к тебе попали? Не сам же Черчилль или Гиммлер их тебе для меня прислал? - с иронией спросил Бунчук.

- Это длинный разговор, передал надежный человек, изъял их из одного дела, опасными они могут быть сейчас, в том числе и для тебя. Не имею права сказать кто, думаю, что объяснять не надо, - с этими словами он не торопясь, стал рвать их на мелкие кусочки, положил в большую пепельницу из морской раковины, чиркнул спичкой. Высокое пламя осветило на мгновение всю комнату. Стало заметно, что здесь долго никто не жил, когда-то хорошо выбеленные стены пожелтели, потрескались, под потолком был красный абажур, в центре которого горела тусклая лампа. Незапланированная прогулка по морю, воспоминания заметно утомили Людмилу, и она незаметно для себя задремала в углу дивана, прикрыв ноги пледом.

- Давай-ка Игорь, по полной, Людмила спит, тревожить не станем. Сегодня два года, как погибла моя семья. Они встали, молча выпили.

- Ты знаешь, я должен был лететь вместе с ними. Тогда направился к месту прежней службы забрать семью и перевезти в Новороссийск. Есть у меня догадки, и небезосновательные, что нас должны были убрать. Борт был военно-транспортный, летело несколько семей, пара-тройка офицеров, тюки с почтой, еще разное барахло.

Рапорт о занесении в полетные списки сам подавал в штаб военного округа. Так получилось, что не полетел на том самом злосчастном самолете. Уговорили меня бывшие коллеги остаться на рыбалку на несколько дней. Пока служил на Дальнем Востоке, стал заядлым рыбаком. Тут конец путины. Произошло это внезапно, спонтанно в последний момент, когда уже простились со своими товарищами на военном аэродроме. Моему бывшему подчиненному до зарезу нужно было слетать в Москву. Чтоб ничего нигде не исправлять в списках, он полетел под моей фамилией. Кто там на посадке знает, что это не я. Он пограничник в форме. Тем более, приехали на одной машине с моими домочадцами, при выходе на аэродром шёл дождь, все были в накидках.

Узнал о своей гибели по радио на другой день на реке. Нет, про меня конечно там ни слова, просто американцы, вещавшие на нас, передали о авиакатастрофе военно-транспортного самолета, летевшего в Москву.

Евгений поднялся со стула, подошел к окну:

- Предчувствие у меня тогда какой-то неприятности было, но сам понимаешь, когда постоянно служба, то ждешь чего-то именно там. Через месяц мне позвонил Шлемов, выразил соболезнование, поинтересовался самочувствием. Он тогда был в Москве, должен был стать начальником главка, но имел сильных недоброжелателей. Об очень многих "сильных мира сего" он знал то, что называют компроматом.

Наша совместная служба во время войны здесь сблизила, мы хорошо знали друг друга, очень умный человек был. Предлагали мне в сорок четвертом перейти служить в СМЕРШ, должность давали большую полковничью, он отсоветовал, говорит:

- Ты, командир, служи по этой линии, не лезь в эту структуру. Пока ты в этом немного смыслишь.

Когда Людмила с партизанами вышла под Пшадой от немцев в сорок третьем, на неё наш "добрый приятель" завел дело по обвинению в сотрудничестве с немцами. Ты, наверное, знаешь, о ком идет речь. Ведь тогда Шлемов отдал его под суд военного трибунала за нарушение социалистической законности. Это был не первый случай. Конечно, случай с Людмилой, может показаться пустяком. У него до этого имелся факт выбивания признаний у подозреваемого, но как-то обошлось. А сейчас просто уже было невмоготу терпеть его проделки.

Однако нашлись доброхоты у Сухарева, вступились, спасли. Знаешь, как в жизни бывает, после войны этот человек, нигде и ничем не отличившийся подлец, каких нужно поискать, вдруг попадает в фавор к современному руководству и начинает бешено расти в должностях в нашей системе, и Шлемов невольно оказывается в его подчинении, - было видно, что Суздалеву тяжело и неприятно говорить на эту тему, он задыхался, расстегнул ворот. Потом резко повернулся лицом к Игорю, отчетливо проступила усталость, накопившаяся за многие годы. Из под густых с сединой бровей с грустью смотрели когда-то ярко-синие глаза. Массивный волевой подбородок стал еще тяжелее:

- Как плохо, когда не с кем поделиться этими мыслями. Извини, что обременяю тебя своими проблемами, но накипело, тяжко жить с сознанием того, что ты служил честно, верой и правдой, можешь ещё много доброго сделать, а это кому-то сейчас сильно мешает, и он не останавливается ни перед чем, чтобы добиться очередной должности или чей-то сановной благосклонности. Почему должен сейчас бояться своего прошлого?- он покосился на спящую Людмилу и продолжил:

- Почему так, Игорь? Ты ведь тоже получил боевые награды не за составление победных реляций и парады в столице и понимаешь о чем речь.

В комнате незаметно стало душно, и они осторожно вышли на балкон, облокотились на кованое ажурное ограждение, глядя в кромешную черноту осенней ночи. Дождь прекратился, но сырости от этого меньше не стало.

- Чтобы с тобой без опаски поговорить, не боясь, что это будет кому-то известно, своего водителя специально отправил в отпуск, взял машину из комендатуры, эту квартиру, где не живу, убрать, накрыть стол попросил, как говорят, человека со стороны. Не верю, что Шлемов просто умер. В некрологе было написано, что умер от сердечного приступа. Почему-то не верю этому официозу, знаю точно, здоровый он был мужик, но предполагал, что конец его близок. Незадолго перед смертью общались мы с ним в отпуске здесь на море. Намеками он предупредил меня о возможной опасности, а потом была авиакатастрофа с моими. Сам понимаешь, что напрямую никто и ничего сказать не сможет.

Заключение комиссии стандартное для катастрофы подобного рода: "сложные метеоусловия на маршруте полета". Вроде все сходится, только у меня свое мнение на это дело. Экипаж был очень опытный, мог лететь по приборам хоть ночью, хоть днем. Знакомые летчики-пограничники, летавшие в тот день в том же районе, утверждают, что не было никаких сложных метеоусловий. Когда начали поиск самолета, внезапно пропавшего с экранов радаров и не выходившего на связь, его нашли через несколько часов в тайге, что случай совершенно редкий для плохой погоды. Солнце было. Сколько подобных фактов произошло, но разбившиеся самолеты быстро в тех краях не находили. Некоторые вообще не нашли.

Надежный человек после смерти Шлемова передал мне кое-какие документы, которые содержат любопытный материал на некоторых известных лиц, с которыми мы пересекались на фронте.

В сорок втором, когда лежал в госпитале с забинтованной физиономией и мог видеть только одним глазом, но отчетливо слышал, стал невольным свидетелем развлечений с женщинами "нашего друга" вместе с одним офицером-политработником. На меня тогда никто не мог обратить внимание, в застиранной форме рядового, без знаков различия, раненый, как все. Как все бредил вернуться по быстрее в строй, в свой отряд, Туапсинская оборонительная операция еще не закончилась, вести с передовой были крайне тревожные. Все переживали, что немцы могут прорваться к морю и рассечь нашу группировку. Представь себе, под Сталинградом фашистам крепко врезали, котел уже захлопнулся, а у нас ожесточенные бои. В один день, помню, вообще слух прошёл, что нам в госпитале оружие выдадут для самообороны, кто стрелять может. Кругом горы, а немцы не заканчивали попыток просочиться тропами, и стычки с их разведкой были делом совершенно обычным. А тут такой неприглядный случай. Паршиво было на душе. Тогда вот так же стоял на балконе второго этажа и курил в густеющих сумерках с одним раненым солдатом на костылях и видел, как они приехали на легковой машине с двумя женщинами, пьяные, громко разговаривали и весело себя вели. Потом ушли в кабинет начальника клуба и оттуда долго был слышен патефон и пьяные блатные песни.

На другой день этот политработник ходил среди раненых, интересовался здоровьем, шутил. Кому-то даже вручил партбилет.

Через несколько месяцев, когда многим стало известно, где я лечился, в том числе и Сухареву, в простом разговоре он хотел выпытать знал ли о его похождениях. К тому времени у меня был кое-какой опыт. Конечно, соврал, сказал, что был слеп, не мог ходить, лежал в госпитале как тяжело больной. Потом, через двадцать лет меня вдруг об этом спросил человек, который там вообще не был и никак не должен был знать. Тогда уловил, что его любопытство связано больше с тем, вторым офицером, политработником. Он почему-то допытывался о том был ли я в районе реки Прочева, около Челипси с 26-м полком. Узнав, что к этому времени находился в госпитале, успокоился. Даже тебе я сейчас не могу назвать эту фамилию, в целях твоей же безопасности.

Как-то проанализировал всех знакомых по войне, знавших негативное о Сухареве, а главное, о том, втором офицере и его окружении, и обратил внимание, что они почему-то очень рано ушли из жизни или оказались на её обочине: кто спился, кто живой, но сидит или никто не знает, что с ним. Похоже, один остался. Все икается мне битва за Кавказ, - он замолчал на мгновение, достал сигарету и стал вращать её между большим и указательным пальцем правой руки, затем неожиданно смял и раскрошил.

- Может, плюнуть на всё да пойти виноград выращивать. Знаешь, мне местные власти колхоз возглавить предлагают, рядом, по соседству, - он устало опустился на стул и подпер двумя руками голову за щеки, глядя на фотографию улыбающейся жены и дочери.

Игорь придвинулся на стуле поближе в сторону Евгения, положил правую руку на плечо и совершенно не по взрослому назвал его, как в училище, по-братски:

- Жека, Жека! Что ты хочешь? Время полководцев и мудрых военачальников прошло. Сейчас нужны, те, кто без мыла, может влезть куда угодно. Может стол накрыть, может лизнуть куда нужно, а то и вылизать это место, а вояки, их опыт сегодня не востребованы. Может это и правильно. Не может же страна все время воевать. Какие-то ценности нужны иные. С другой стороны, за наши с тобой знания и опыт заплачено столько крови, что море для сравнения будет в самый раз. И главное, та правда, о войне, которую мы знаем, никому сегодня не нужна. Более того, она запрещена. Об этом думал не раз. То, о чём говорил сегодня, меня не сильно удивило.

За столом сидели два полковника, сколько с одинаковыми столько и с разными судьбами, прослуживших почти поровну, закончивших одно военное училище, начинавших службу в одном и том же ведомстве, завершавших в разных. Одного судьба как бы пригнула к земле, помяла, но не сломала. Другой был прямой, с открытым лицом, но тоже в уголках глаз накопилась усталость, и было видно, что ему служба не далась так просто.

Приближалось утро, дождь кончился, в раскрытое окно ворвался свежий, но не холодный морской воздух, начиналась короткая южная утренняя заря. Все приметы говорили, что зарождающийся день будет теплым и солнечным. Людмила неожиданно проснулась. Спать сидя было неудобно, затекли ноги, она потянулась руками вверх, увидела мужчин за столом до сих пор и изумилась:

- Мальчишки! Да вы с ума сошли, утро уже. Ну-ка давай спать!- и, разминая ноги, неуверенно подошла, встала между ними, нежно прижалась к мужу и пыталась уловить смысл прервавшегося разговора.

Бунчук протянул в её сторону руку:

- К подобному выводу тоже пришел в мучительных переживаниях. О своих мыслях ни с кем не делился, как ты понимаешь.

Думаю, что ты смерти не боишься. Мы с тобой, прошедшие многие ситуации, которые были по страшней смерти, вряд ли испугаемся этих людей, которые нам в открытую или через кого-то как-то угрожают. Будем спокойны, нас хранит судьба, военное счастье, в конце концов. Меня - любовь, - он склонил голову вправо и с улыбкой потерся отросшей за ночь седой щетиной о бок самого близкого человека.

- Если нас боятся, значит, мы нужны. Они, боятся. Хозяева жизни. Они не спят спокойно, не мы! Женя! Какой из тебя к чертям собачьим виноградарь!? Да ты еще грабли в руки для уверенности возьми! Ведь ты же опытнейший начальник на своем месте. Чтобы стать начальником отряда, тебя сколько лет учили, сколько в тебя вложили? Скольких своих боевых товарищей ты похоронил? Да за тобой границы чуть ли не полтысячи километров морской и сухопутной, плюс приграничная полоса!

Всякий раз вспоминаю наших учителей до войны в Саратове, что граница никогда спокойной не бывает. Если спокойно - значит, жди беды. Это не мы придумали. На то она и граница. Грань. Грань между странами, между государствами, грань между добром и злом. Впрочем, это ты лучше меня знаешь.

Хорошо, ты уйдешь. Тот проходимец наверху только этого и добивается. Ты, может быть, последний в строю свидетель его гнусного прошлого. О современных его пакостях будут судить уже другие люди, вероятно, строгие потомки. Ведь ты трусом не был никогда. Так пускай он боится тебя, и других! Поверь, мы не одиноки. Есть кто не испугался его и ему подобных, и честно служит нашему народу, стране. Служит не за чины, звания и награды. Если хочешь, потому, что другого ничего мы с тобой делать не умеем. Переучиваться и приспосабливаться не зачем. Служим, по тому, что это наша профессия. Кто если не мы, Женя? Ты уверен, что после нас будут лучше? Что не придёт очередной подлец или проходимец! Вспомни простую заповедь: что от плохого семени не жди хорошего племени. От того нашего "друга" можно ждать гарантий, что на твою должность не назначат "его человека"?

А ведь мы с тобой не одиноки, у нас у каждого семья. У меня - полковая, у тебя - отрядная. Оба вложили все силы и души в них. Мы уйдем, а их будут ломать и терзать. Думаю, что уходить нам рано. Каждый должен подготовить себе замену, что бы на пенсии был спокоен, что дело передал в надежные руки.

Мы им мешаем, Женя! Больше, чем они нам! Может, ты скажешь, что это донкихотство, война с ветряными мельницами? Возможно, некое сходство есть, но различий гораздо больше. Всякий раз вспоминаю своего комдива, был у него порученец во время войны - старый солдат Михалыч. Придешь, бывало, в штаб, пока командир совещание проводит или кого-то принимает, порученец часто рассказывал что-нибудь, большой был любитель различных баек, былей и небылиц. Но мне почему-то запомнился его рассказ о себе, как в сорок первом к ним в остатки пехотной роты влили необстрелянное пополнение, и на другой же день поставили задачу на наступление, - Бунчук мысленно снова перенесся в прошлое.

- Немцы никак не ожидали атаки и почти без боя уступили первую траншею, но потом пришли в себя и контратаковали. Рота новобранцев бежала назад так быстро, что не заметила своих окопов и неслась дальше. Михалыч по возрасту своему бежать не мог как все и попросту упал в траншею около командира - будь что будет, и стал стрелять, даже не мог припомнить, точно ли по врагу попадал. В траншее их осталось три человека: ротный, старшина и он. Втроем они сумели отразить наседавшего врага, а потом вернулись другие, кто бежал.

Из рассказа тогда извлек урок - один в поле тоже воин. Не про нас поговорка: что один в поле не воин. Пока на позиции есть хотя бы один живой боец, она не может считаться занятой врагом. Так и мы с тобой сейчас пока живые, они не пройдут, не обнаглеют, не распояшутся вконец. Это наша с тобой правда, за неё заплатили сполна, отвоевали и она наша, но за это, как оказалось, нужно стоять всегда.

Победили тогда и победим дальше!- с этими словами он ударил себя кулаком в грудь:

- Мы живы! Наливай, Женя! Что там у тебя осталось из запасов? За это и выпьем!

ЭПИЛОГ


Три дня назад в горах выпал снег. Перевалы оказались закрыты, движение транспорта прервано. Природа проверяла на прочность все: людей, деревья, линии электропередач, технику. Прижатые липким и мокрым снегом деревья с большим трудом, нагнувшись в полупоклоне, а порой до земли, выдерживали причудливые белые шапки. После снежной круговерти установилось долгожданное затишье, хотя небо оставалась по-прежнему темным и хмурым.

Маленький автобус курганского завода с большим трудом, подчас буксуя в остатках снежных наносов, пробирался в Архипо-Осиповку. На поворотах серпантинов мотор надрывно завывал, в салоне накапливался едкий дым, от которого люди находили спасение только открыв верхние половинки боковых окон пассажирского салона.

Бесконечная вереница автомобилей, накопившаяся из-за непогоды в Горячем Ключе в первых числах февраля, медленно ползла в горы, вершины которых начинал опутывать густой туман. Перед Яблоновским перевалом показались первые встречные машины, едущие с включенными фарами, осторожно, как бы на ощупь, постоянно опасаясь заноса. По всему было видно, что погода еще не установилась и от нее можно ожидать всякого. Как бы в подтверждение коварности стихии проезжающие наблюдали лесовоз на базе ЗИЛа, завалившийся на бок на одном из серпантинов. Задняя часть прицепа осталась на дороге, а сам автомобиль свалился в кювет за обочиной дороги на правый бок. Водитель и пассажир потные и простоволосые сидели на машине сверху, жадно курили и ждали помощи от дорожных служб.

Пассажиры автобуса обсуждали злые шутки зимы, которая по всем народным приметам должна уже заканчиваться. К последней автобусной остановке в салоне оставалось два человека. Напоследок кашлянув сизым выхлопом, автобус замер и из него вышли последние пассажиры и направились в сторону моря.

Они шли рядом друг с другом, старик, без головного убора, сильно припадающий на левую ногу, плотный, с красным лицом и большими залысинами и худой высокий курсант в шинели, задравший от любопытства голову на окрестные горы, то и дело поправлявший сваливающуюся шапку. Выпавший несколько дней назад снег на побережье начинал таять, съедаемый плотным туманом. В воздухе стояла влага и терпкий настой преющих прошлогодних листьев, перебивающий запахи моря. Тишину приморского городка ничего не нарушало. Чувствовалось неумолимое приближение весны.

Море, темное, неприветливое, лениво вздымалось и едва слышно шуршало галькой после жестоких зимних штормов, как бы шепотом выражая усталость.

Старик и юноша шли к высокому и светлому кресту, величаво возвышавшемуся между двумя горными речками, в окружении небольших домов и деревьев.

Москва, Архипо-Осиповка, Пшада, Шаумяновкий перевал,

Фанагорийское, Пятигорск.

2005-2007 гг.


Оглавление


Пролог


Бунчук


Рокоссовский


В Москве прифронтовой


Война. Кубань


Генерал


Займендиев


Бой у Скалы


Суздалев


Эпилог


Сведения об авторе

Смирнов Павел Александрович, военный историк, начальник кафедры тактики (оперативного использования) внутренних войск Военного университета, полковник. Окончил Ленинградское ВПУ МВД СССР в 1978 г., факультет пограничных и внутренних войск ВПА им. В.И.Ленина в 1991г. Кандидат исторических наук. На протяжении десяти лет участвует в работе общества изучения истории отечественных спецслужб. Имеет ряд научных публикаций по истории пограничных и внутренних войск в годы Великой Отечественной войны.

В повести использовались материалы Государственного архива Российской Федерации, Российского государственного военного архива, Центрального архива внутренних войск МВД РФ, Центрального музея внутренних войск МВД РФ, воспоминания ветеранов Великой Отечественной войны: Огрызко В.Т., Сечкина Г.П., Егорова Е.П., Дурегина А.М., ветерена-чекиста Шушакова Н.А..


Оформление обложки: Шабров А.С.


Автор выражает благодарность за помощь, оказанную в издании книги частному охранному предприятию "Родон" и лично Ковалеву Игорю, ветерану ОМСДОНа им. Дзержинского, ОДОНа и т.п.


198