# Время Кудеверь

Александр Грог

...Онтон был местный, а еврей в коже - пришлый, и менять одно суеверие на другое резонов не видели.

Но резоны появились. Верить Онтону и не вдруг стало накладно. А потому как сомневались раньше, он не перечил, а власть потребовала веры другой, да так настойчиво, что кому аукнулось, кому икнулось, но загрустили все... то...

Вот говорят - раньше смерти не помрешь, а Онтон Кудеверьский помер. Общество о том намек сделало, хотя само себе в том так и не призналось. И пусть не он, а оно у него в долгах ходило, просьбу решил уважить.

- Этой седмицей! - объявил решение. - На вторую грозу!

Еще сказал такое, с чего не одного попа - будь здесь только попы - скорежило бы: - "Господу меня ловить надоело - надо подставиться!"

На Акулину помылся, на Ивана погулял и объявил что делать ему здесь больше нечего - не в силах, да не в ладах с самим собой включительно, и раз не верят в него больше, то пора в небо... и полез на дуб.

Он и раньше на него лазил, но обычно с глиной - щель замазывать - с какой-то грозы дуб раскололо, а Онтон его спасал: крепил коваными металлическими обручами, словно веру крепил, и мазал, как в церквях мажут.

Лоб той верой мажут, которая больше скрипит, но под дубом, на земляной варажнице давно никто не ночевал, и о чем сам дуб поскрипывал в последние свои ночи, не знали, а познали бы, так не поверили. Лобные коси ли стали толстые, лобных ли мест давно здесь не случалось, но...

Полез, и не заметили - взял он с собой глину или нет.

(И раз к слову пришлось - той глиной он многих лечил и никого не залечил, не то что городские доктора, которые прослышав про глину приезжали за ней и даже с возами, но в городе что-то у них не сложилось: на плохих людях - да есть ли там хорошие? - но твердела, трескалась, а хворь так и не отпускала...)


До продразверстки не знали, что по хлеб волками ходят, будто по мясо, но только человечье. Юродивый про то вслух осмелился - ушибленный осколком солдат, про которого уже не помнили, в какую войну был солдатом, - вдруг, увидел в уполномоченном себя, и донимать взялся, словно обезьяна на ярмарке, которой подсунули зеркало. Отсчет с него и начали... Юродивых ни при какой власти не трогали, но этих предрассудков, ввиду суровости наставшего времени, велели больше не замечать. Припомнили и службу во вражеской царской, хотя когда служил, иной и не было...Солдат молчал в тряпочку, прикладывая ее к разбитым губам, но это уже не помогло.

Сведя юродивого, уполномоченный его место и занял, - словно это должность. Юродивых со злыми хитростями еще не видывали...

Иной готов креститься и двумя руками разом - отмахиваясь от нечистого такой мельницей - лишь бы помогло. Не помогало. С властью не спорят, лбы, в которые стреляли, теперь не зеленили даже в шутку.


Помнили как началось...

Скрипнул кожей и не оглядевшись первым делом спросил.

- Попы есть?

- Нет.

- А кто есть?

- Онтон и юродивый.

- Кто таков этот... Антон?

Поправлять не стали - Антон так Антон - никто не держался за казенные имена, а равно мирские прозвища - не варажье же имя...

- Знахарь.

- Суеверие, значит, - кивнул понимающе горбоносый и стал говорить про зло суеверий - громко и картаво.

Картавый ставил намеки, но никто его намеков не понимал, потому как пойми его буквально - получается что подошли к краю жизни, за котором то темное понимать требовалось как "светлое будущее".

Не можно было разглядеть обещанный "свет", но что многих на пути к нему свезут на кладбище, чтобы упредили, но что разнарядки на деланье гробов новая городская власть выписывать не собирается - мол, закапывайте себя сами! - мир понял так - ко всему придется подбирать собственных выборных и первым, раз во всем он первый, идти Онтону.

Безотвязный стелил рыхлой вздутой соломой пустые слова, все свободное ими забил - все закоулки разума, все пазухи. Просил много, брал что давали, но и то брал, что давать не думали. Сулил царство земное вместо царства небесного. Здесь не верили ни в то, ни в это, но уже забоялись не верить.

Не того хотелось, но так сталось. Пришла пора, другой не дождешься...


К вечеру разнеслось, что Онтон представился. Объявили, что дуба упал, словно в усмешку всем. И дуб тоже упал, распался. Да так оказалось, что нижней частью, основой своей внутри он пустой, и под размер Онтона - ему на гроб.

Тут же кто-то вспомнил, как дед деду рассказывал, что от деда слышал, будто с дуба его, Онтона, и нашли, что уже падал, но в пеленках и в руки.

Тот раз на руки, а сейчас дерево его приняло - как распалось, так он в середку, туда где пень должен был бы быть, но пня не было и корня, а была земля, что пух - и ей тоже удивлялись. Разнялось дерево, что руки, а он в середке лежит и улыбается.

"Умру - полетаю!" - такое Онтон говорил не раз, и некоторые решили, что уже.

Но многие не соглашались - такое во всех местах неистребимо. Не может засчитаться, что уже полетал, потому как здесь получается, что умер, когда упал, а летел должно быть живой.

На что от других находилось, как всегда находится - что про это никому неизвестно - вполне мог еще наверху умереть.

А на ответ говорили, что сверху вниз не летают - так многие сподобились, но вот если бы снизу да вверх... Такое было не покрыть. Потому пока хвалили только за первое - за то, что представился. И все ждали - что будет дальше. И даже с соседних пришли посмотреть - как понесут.

Обмывали мужики, бабам не доверили, улыбку вправили обратно - несолидно улыбаться, когда помер, руки сложили по-варажьи, не на грудь, и не по-купечески на живот, а в подмышки сунули, но чтобы большие пальцы наружу. Упрямым видом стал, как все варажники, упреком власти, упреком смерти.

Стояла жара, а на дороге ни пылинки - после про эту несуразность тоже вспоминали. Ушла ли пыль в землю, сбилось ли все от проступивший из земли влаги, каких не было никогда ни до, ни после, понять было невозможно. "От росы!" - разъясняли те, кто часто наведывался в город. "Земля слезами умылась!" - утверждали те, кто знал, что в городе заскоро дурнем станешь, потому предпочитали не рисковать - жить собственным умом и обычаями никуда не выезжая.

Онтон Кудеверьский был человеком слова, и дело с ним не расходилось. "Умру - полетаю!" - говорил он, а когда в открытом долбленом гробу, последнем его жилище, несли на кладбище - велено так было от него самого, чтобы именно открытым несли - на небо желал смотреть - взлетел таки! Сдержал обещанное! Налетел странный скрученный чистый ветер, разбросал мужиков, словно бабки, что вышибают в мальчишеских играх - заставил уронить долбуху на дорогу, приподнял "жильца" со сложенными руками, крутанул несколько раз и уложил обратно.

Когда рискнули приблизиться, в лице покойника нашли улыбку и умиротворение.


2.


Хорошо помню тот момент детства, как к нам пришла тетка (по матери) и каялась. Сперва мамке, что хозяйничала в доме, потом бабке, но если первой шепотом, то второй все больше распаляясь и кляня себя за безрассудство и жадность. Раньше с таким положено было идти к мельнику, чтобы "выправил", но тот (мой дед) погиб в Отечественной, мельницу порушили, а к нам ходили скорее по привычке - выговориться, знали - что бы не было сказано, а дальше дома не уйдет, а потом моя бабка считалась травницей, хотя и не переняла основного, и в том числе рукоположения от прежней, но повод зайти был всегда.


В тот день впервые услышал про Онтона Кудеверьского, и рассказ это запал в душу.


Деревня Кудеверь существует и поныне, недавно получил оттуда письмецо, с просьбой рассказать больше, но вот такое дело - это не та Кудеверь, хотя с нее все и началось - наш Онтон Кудеверьский был оттуда (так я думаю), согласно прозвищу, Онтона там не помнят - что и немудрено, в свой деревне за праведника не сойдешь - всегда найдется, кто тебя там еще мальцом без штанов помнит, и про то как соседка крапивой тебя стегала за то что... Впрочем, неважно.


Помню как уже школьником принес и тыркал пальцем в карту: - Вот она, твоя Кудеверь!

На что получил ответ, что не всякая Кудеверь - Кудеверь, и пока не поймешь смысла слова, тебе ее не видать...

И что раньше упрямо указывая, что есть такая деревня Кудеверь. Читали про нее по картам. Но тут такая странность, что прочитав, и определив точно место, по приезду его запамятовали - под собственное "примерно там" никак найти не могли, еще терялись и привезенные с собой карты и указания, из-за чего не один служивый отправлялся под суд, где уже и ему кричали про суровость революционного времени. Но случалось опять запамятовали по какому делу, и случалось что даже отпускали.

Не было деревни Кудеверь, хотя и была! Морок какой-то...

И даже при последнем Николае, когда производили съемку местности, деревни не нашли, но пометили согласно старым картам - на глазок.

Ешкина Гниль - это болото - можно понять хотя бы из названия. Гришкин Покос - опять все ясно - порядочная поляна, что не заросла лесом и сейчас, хотя кто такой этот Гришка никто уже и не помнит, Божья Стопа - лощина среди бора, а в ней озеро чистейшей воды, но имени бога, который оступился, вам не скажут. Пятиключник - пять родников, слившихся со временем в один - размером с хату, незамерзающее даже в самые суровые морозы место. Ближний, Средний и Дальний Мох - брусничные места - лощины меж хребтов, если смотреть от деревни. Все можно понять по названиям. Но Кудеверь?

- Какая-такая кудеверь! - не один раз и во всяком веке восклицал очередной назначенец в эти места, включая тех, которых никак беси не оберут.

Но рассказывают, что случается, приходят оттуда и спрашивают про войну, но почему-то всякий раз про позапрошлую - так, будто она и сейчас идет...


Просил бабку указать, но показывала развалившийся, вросший ветвями дуб, который никто так и не рискнул пустить на дрова. А из дуба, то есть самой середки его, был порядочный росток. А бабка говорила, что это означает - второй Онтон родился, и перебирала всех в округе, кто мог примерно подойти возрастом. Когда росток проклюнулся никто не заметил, и теперь жалели. Звались мы все, примерные одногодки дереву - "онтоновы дети". Играли вместе, хотя собираться некоторым было далеко.

Играли (не скажу как) в "полет Онтона"...


Те кто дальше о места был или вовсе не присутствовал, скорее поверили, что в самом деле улетел, и закапывали, мол, пустой гроб. Но тут разом и уполномоченный пропал, а новоназначенный, дабы пресечь вредные слухи, с понятыми скрыли могилу. Взрослые глухо гудели и отгоняли детей. Бабка была девчонкой и тоже там - видела как вытягиваются лица. Потом приехали следователи и таскали на допросы мужиков - потому как вместо Онтона в его гробу лежал пропавший уполномоченный.


Уполномоченного забрали, и долбуху забрали, а крышку отчего-то оставили, и бабка помнила как отчаянные мальчишки катались на этой крышке с глиняной горки в дождь. Потом прознали, что следователи напились до умопомрачения и дорогой гроб потеряли, что лежит он теперь у распадка на Ещкину гниль, и тогда не поленились сходить и каким-то макаром притащить, и опять катались, а самый отчаянный согласился в нем и с крышкой. А когда подбежали, открыли - внутри его не оказалось - пропал...

Напугались до судорог, но никому про это не рассказывали, а после и себе верить перестали. Многие тогда пропадали. Подростки даже чаще...

А долбуху - ту или похожую - нашел на хлеве, в соломе, забирался внутрь и даже накрывался крышкой, но так никуда и не перенесся, хотя сейчас все больше кажется, что живу не в своем времени...


Александр Грог.


/17 января 2011/


Возможно нарисую продолжение, но уже "в стол" - с литературой, так или иначе, завязываю - мой урок (2002-2010) закончен. На страничках появится надпись: "Автор умер - просьба не беспокоить". Не поймите ни превратно, ни буквально, но дело будет обстоять именно так. Обычай, однако, и как варажник, обязан ему следовать...