# У гимнастерки тот же цвет...

Алексей Геннадьевич Ивакин

Сборы.

Да, я не служил и не воевал.

Но вот как-то так получилось, что мужики с "Окопки" меня приняли за своего.

Да я обычный, гражданский с Ташкентского фронта, но вот за своего и все тут. И ведь не только в интернетах, я ж и у Лешки Сквера дома ночевал и с Владом Исмагиловым курили вдоль ночной Москвы, и полковник Осипенко наливал мне в стакан.

Это...

Это люди, живущие по ту сторону реальности. Они незаметны в толпе возле метро, они курят на лавках и пьют ту же воду. Они работают там же.

У них другой взгляд.

Я помню этот взгляд.

Впервые этот взгляд я увидел в 1989году.

Мне было 15 лет. Я закончил 9 класс. А может это был 1988 и класс 8, я уже и не помню... Но это было.

У нас были военные сборы.

В тот день я зарезал человека.

Ну почти зарезал, если бы не лейтенант.

Впрочем, все по порядку.

Девятый класс. Мы в самом соку полового созревания - прыщи, редкая волосня по бороде, ухи лопастями. И впервые в жизни одетая форма. В нашей - ДЕВЯТОЙ! - школе формой была афганка и голубой берет. Ремень. На ремне подсумки, за спиной ППШ. Вещмешок, в котором мыльно-рыльные и носки. И кирзачи. А лейтенант на пункте сбора такой добрый-добрый. А пункт сбора - та же школа. В этой же школе мы вчера сдавали экзамены. Математику, там, историю всякую.

И девки.

Девки чота ржут, а мы такие гордые, на сборы поехали.

20 км от города. "Скотовоз" чихнул:

- Ребята, выходим!

Цепляясь касками за поручни весело выскакиваем, горланя: Привет Родина!

Пятнадцать-шестнадцать: чистый оптимизм! А вятский июнь: одуванчики еще желтые, но уже белые. И хохот: открой рот? Фух! Тьфу,тьфу! - отплевывается кто-то. Только через тридцать лет я узнаю, что вятский июнь это одесский апрель... А пока мы идем.

У ППШ не диски, а плоские магазины. По спине бьют не особо. Но идти еще далеко, двадцать километров.

Наша база - деревня Петрово. Или Петряево? Не помню. Помню, что дома еще стоят, мы в этих домах, там койки двумя ярусами. Толчок деревенский - очко одна штука. И мухи. Одна школа - один дом. Нет, уже не так. Один взвод - один дом.

Лейтенанта ни разу не ебет, что мы из вечно враждующей параллели. Ашники против Бешников. Одной кровати не хватает. Мы вцепляемся в кровь за эту кровать. Лейтенант стоит, курит, молча смотрит на дележку кроватей.

Проигравший? Наряд на чистку очка.

Только через пять дней до нас дошло - чтобы не драить, надо улечься на одну кровать вдвоем. Улеглись. А на ночь набросали шинели на пол. Лейтенант кивнул и... И ушел, потому как в этот день... Впрочем, все по порядку.

Школ было немного. Наша - девятая - седьмая, четырнадцатая, десятая. Это все были городские. И сборная с сельских школ. И отдельный вахрушевский взвод. Всего шесть взводов, считай рота. Не заморачивайтесь по поводу расчета. Так было на утреннем разводе: седьмая! девятая! десятая! четырнадцатая! село! вахруши!

Голоса пацанов рвали пятичасовой утренний холодный воздух:

-ЙААА!

Наш комвзвода лейтенант. У семерки - подполковник. С Вахрушей - рядовой.

Это сборы, это не армия.

Пятый день... До пятого дня надо было дожить. До пятого дня было.

Было да, до пятого дня.

В первую же ночь нас подняли по тревоге.

А лейтенант зашел и начал орать, свистеть, ебашить сапогами по койкам. А нам так прикольно: Зарница! Хихикаем, но выбегаем. Кто просто босой. а кто босой в сапогах.

И марш-бросок. Нет, еще не в полной... Как выскочили так и побежали.

Ебать сколько мозолей было, кровавых... Сапоги-то дубовые. Вернулись к утру, только легли...

РРРОТА ПОДЪЕМ!

Блять, навсегда запомню этот рык.

Ноги в кровь, стоишь кривой, удар под ремень:

- БЛЯХАНЕНАЧИЩЕНАПОДВОРОТНИЧОКГРЯЗНЫЙ!

И вот хоть усрись, но через полчаса должно быть все в норме. А, и еще койка же!

А мы же домашние мальчики...

Какой пиздюль я получил от лейтенанта под ребро за портянку... Головой не помню, а руки помнят до сих пор: как надо.

Мы чистили деревенское очко зубными щетками. Каждый, кто потом промазывал и не убирал, получал пиздюль уже от нас. Мы бежали марш-бросок в ОЗК и противогазах и пели:

Зеленый цвет у наших трав некошеных,

И у лесов, шумящих сотни лет.

Солдат молоденький, в пилотке новенькой,

У гимнастерки тот же цвет.

Прям в противогаз ее орешь.

Если кто-то упал: возвращаемся и...

И снова десять километров. И тащишь на себе товарища, а потом он тебя на себе...

Зеленый цвет...

В тот день мы не завтракали. Подъем был в четыре: должны были к завтраку вернуться. В тот день мы не обедали: на обед мы опоздали. В тот день мы не ужинали: не смогли. Единственное, что я смог в тот день сожрать - это пот, вылившийся на ладонь из снятого противогаза. Я им сухпаек запил.

Больше всего мы боялись двух вещей. Именно вещей.

Одна вещь была наш лейтенант. Эта вещь была предсказуема. Где лейтенант - там пиздец. Вторая вещь - диверсанты.

Еще с первого дня нас предупредили: ваши старшие товарищи из десятого класса играют роль диверсантов. Их задача: снять флаг с флагштока. Та школа, в чей караул будет снят флаг, получает "неуд" и автоматически остается на второй год.

На четвертый день наш девятый взвод вышел на караул. Мне, вначале, повезло. Я был часовым у штаба.

Ночь. Темно. Открывается дверь. Оттуда табачный перегар.

Рука на плечо:

- Что, Леха, тяжело быть военным?

На груди лейтенанта "Красная Звезда".

А мне ссыкотно, очко-то никак драить не хочется...

- НИКАКНЕТТАЩСТАРЛЕЙНАН!

С испугу прибавил звание.

Комвзвода усмехнулся и ушел допивать самогон.

Сменили. Меня. Потом я. Стою уже утром. Подкатывают машины. Вроде как "Волга" и пара "Уазиков". За спиной храпят. Ладно, разводящий рядом... А за спиной АК. Не поверите, настоящий. Только патроны холостые. А на поясе штык-нож. И мы, пацаны, всю ночь возле штаба и флагштока с этим. Диверсы же! А тут машины. И командиры спят.

Двери открываются. Оттуда выходят...

Моя мама вышла. Она тогда была вторым секретарем Слободского ГК КПСС. А приехал весь состав городского начальства. Военком. первый секретарь, начальник горотдела милиции... Все.

Мама ко мне:

- Сыночек!

Я ж на посту! Это вот я сколько-то там дней назад сыночком был. А сейчас часовой!

А она обниматься и с пирожками. И мне по уставу...

Ну срывать АК надо, орать и огонь открывать... По маме????

А в этот момент я лейтената боялся больше, чем мамы. И тут меня спас первый секретарь горкома. Он маму с пирожками отодвинул и на меня:

- Я первый секретарь горкома партии Кощеев! - и в грудь меня толкает.

Да мне хоть Бармалеев, честно говоря, я лейтенанта боюсь уже больше.

Разводящий рядом стоит и ссыт сказать по Уставу.

- Мама, - шепчу, - отойди!

Снимаю АК и херачу в воздух холостым. И ору еще:

- Нападение на караул! Тревога!

Разводящий из ракетницы - еблысь! - в крышу!

Бля, аут, ор, голожопые школьники с автоматами наперевес, весь горком мордами в землю, маму я в сторону оттер, пирожки быстрее хаваю в одно рыло, офицеры выскакивают, я за штык-нож и в грудь первому секретарю ГК КПСС...

Лейтенант вовремя отбил мою руку.

Когда проверка уехала, мне объявили перед строем благодарность, а мудакам, что стояли на шлагбауме...

В общем, бегал наш взвод пол-ночи в ОЗК и противогазах, не взирая на мою благодарность. Не, меня-т от марш-броска освободили. Да что, я? Хуже всех, что ли?

На тактику пригнали трактор из колхоза. Дали трактористу водки- где взяли командиры, не знаю, сухой закон же - и он поехал по нам кататься.

Ну да, копали окопы, по нам тракторист ездил. А мы ему в тыл болванками гранат...

Я обоссался под гусеничным трактором. Высохло пятно быстро, никто не заметил. Вечером галифе стирал весь взвод, не я один.

И. сука, какое же горячее масло на всех нас капало... Шрамы на левой руке до сих пор видны. Я ей лицо прикрывал.

Потом мы стреляли по мишеням: три одиночных, три коротких. Девятому взводу опять повезло, мы сидели на сборе гильз, когда все закончили...

Нам дали по рожку. И, блять, это было весело! Но за все надо платить - остальные уехали машинами "Урал", а мы своим ходом, строевой...

- ЗЕЛЕНЫЙ ЦВЕТ!

И мы уже шли! Не ползли, не стонали!

Мы - шли, выбивая пыль из-под сапог!

- У НАШИХ ТРАВ НЕКОШЕНЫХ!

- РАЗ-ДВА!

Сосны дрожжали!

- И У ЛЕСОВ ШУМЯЩИХ СОТНИ ЛЕТ!

И такой хрустящий удар сапогов:

- ФХРР! ФХРР!

- СОЛДАТ МОЛОДЕНЬКИЙ

Да какие мы были солдаты?

Так, пацаны пятнадцати-шестнадцати лет, с учебными ППШ или АК, с деревянными гранатами в подсумках, настоящими противогазами в сумке...

- В ПИЛОТКЕ НОВЕНЬКОЙ!

Да, и голубые у нас были береты, зачем-то. Зачем? А других в школе не было.

Вернулись мы с нашей базы пешком: какие-то двадцать километров от города? Херня! - и через мост идем, а тут лейтенант нам: Вольно! Вразнобой!

А мы и команды такой не знали...

Оказалось, что по мосту в ногу идти нельзя. Резонанс.

На перекрестке улицы Грина и улицы Советской нас...

Нас распустили...

И это было очень, очень внезапное чувство потери, растерянности и одиночества.

Рядом были только что твои боевые товарищи, и их больше нет, это просто пацаны-"ашники" с того двора... Да какие пацаны? Все куда-то исчезли, больше нет никого. Толик, я и Димка Зянчурин. Стоим, а нам идти вперед, от стадиона "Труд", по улице Грина. Тольке свернуть на Красноармейской, Димке на Полевой, а у меня дом напротив сорок шестого магазина. Ну это рядом С ТУСМом, там еще нефтебаза, но это вам не понять, мы до сборов бились там, за гаражами, с пацанами с седьмой...

А форма белая-белая от соли. И "ППШ" такой тяжелый, и синяк от него под лопатками, а на бедре тоже синяк, но уже от лопатки саперной, и берет так небрежно на бровь...

И девки уже не ржут. Они уже смотрят:

"Мальчики! Вы вернулись!"

А мы такие гордые, расходимся мимо девок, приходим домой, снимаем...

И именно в этот момент, о котором ты мечтал все эти три недели, ты вдруг понимаешь:

Снимая гимнастерку, ты снимаешь душу.

И диверсантов так и не было. Это было так, пугало, для новобранцев.

Спасибо, товарищ лейтенант Олег Николаевич, научивший меня тогда играть на гитаре.

У гимнастерки тот же цвет.