# Украинские хроники. Пашка

Андрей Алексеевич Кокоулин

Мамка начала собирать его с ночи. Приготовила квиток, свидетельство о рождении, иконку бумажную, портретик Бандеры, памятку с гимном и рубашку желтую с надписью на нагрудном кармашке "Слава Укра╖н╕!".

А утром Пашке показалось, что она и не ложилась. Как засыпал он - мамка собирала ему рюкзак, так и проснулся - все то же. Тетрадь. Носки в полоску. К рубашке - синие штаны. Моток ленты желто-синей. Чай в бутылке.

Они, конечно же, спели гимн. На два голоса у них хорошо выходило. Еще бы батя был, так вообще! Соседи за стенками тоже пели.

- Ще не вмерли Укра╖ни н╕ слава, н╕ воля...

В гимне было много торжественности и грусти. Мамка глотала слезы, Пашка тоже пару раз шмыгнул носом.

- ...╤ покажем, що ми, браття, козацького роду.

Он замерз, пока стоял на холодном полу.

Батареи работали еле-еле, потому что москали не хотели давать газ. Но зиму как-то пережили, а значит, Украине - слава!

Мамка согрела ему на электрической плитке немного воды, и Пашка помылся. Сначала чуть-чуть горячей из ковшика, затем - заряд ледяной из душа. Как он не старался не стучать зубами назло москалям, а челюсти сами находили друг друга.

- Це контрастний душ, Павлик, дуже корисний, н╕яка хвороба тебе не в╕зьме, - приговаривала мамка, мочалкой натирая ему плечи.

Потом они смотрели телевизор.

Президент говорил, что никакой оккупации Киева нет, что никаких условий террористов ни он, ни Рада не приемлют, что Европа уже готовит новый список санкций взамен отмененных, а американский флот везет гуманитарную помощь. И помощи этой будет - каждому. Хоть залейся по самое горлышко.

Закончил он, проникновенно глядя на мамку с Пашкой с экрана:

- З вами ми все подола╓мо, ╕ кра╖на в╕дродиться, тому що нам, укра╖нцям, сто сорок тисяч рок╕в.

Они снова спели гимн. Соседи в такт стучали по батарее.

К половине девятого Пашка уже был одет и собран. Все документы мамка сунула ему во внутренний карман куртки, и только квиток заставила держать в руке - очень боялась, что потеряется. В верхней одежде Пашка согрелся и даже задремал. Поэтому когда дверной звонок неожиданно брызнул задушенной трелью, он чуть не напустил в штаны. Сердце забилось где-то в животе, и стало так страшно, что захотелось сжаться и стать не больше пылинки.

Мамка с изменившимся, бледным лицом, прижимая приготовленный сыну рюкзак к груди, подобралась к двери.

- Хто?

- Гавриленко Павел десяти лет здесь живет? - глуховато спросили с лестничной площадки.

Пашка сглотнул слюну.

- Тут, - тихо подтвердила мамка.

- На экскурсию по квитку.

- Зараз в╕н вийде, в╕н вже готовий, - мамка отщелкнула собачку замка и впустила говорящего в квартиру. - Здраствуйте, пан сепа... - она осеклась и выдавила жалкую улыбку. - Не знаю, як до вас звертатися...

- Как хотите, так и зовите.

Сепаратист был громадный, слегка небритый, в теплых штанах и куртке. Разгрузка, "калаш" на плече. В ладони - паншетка с адресами. Пахло от него табаком и порохом.

- Ну, что? - присев, он большой ладонью взъерошил Пашкину макушку. - Не вмерла Украина молодая?

В серых глазах его, окаймленных лучиками морщинок, не было ни грамма веселости.

- Укра╖на понад усе! - выдавил Пашка.

- Вот и посмотришь, - непонятно сказал сепаратист, выпрямляясь. - Вы собрали ему что-нибудь в дорогу? - обратился он уже к мамке.

- В╕н же ненадовго?

- Через день приедет обратно, - сказал проклятый сепар, принимая Пашкин рюкзак. - Ну, пошли, что ли?

Он легко подтолкнул Пашку к выходу.

- Синку, - вдогонку крикнула ему мамка, - не слухай, що вони тоб╕ будуть говорити, ц╕ сепаратисти. Укра╖на ╓дина, а вони вбивц╕ ╕ будуть проклят╕!

- Ну да, - хмыкнул гость и закрыл за собой дверь.

Они спустились по короткой лестнице мимо разрисованных свастикой стен и плакатов "Перемога!", "Голосуй за Юлiю", "Проживемо ╕ без Одеси".

Перед подъездом, заехав колесом на разбитую асфальтовую дорожку, стоял "пазик", грязно-белый, с зеленой полосой, из окон которого пялились на Пашку такие же, как он, юные экскурсанты. Пашка узнал Семку Татарчука, а еще Нику Сизовскую из одного с ним класса.

С приподъездной скамейки поднялся местный участковый, толстый, усатый дядечка, достал листик, хлопнул папочкой.

- Это все?

- Леха! - крикнул сепаратист в открытую створку. - Сколько уже набралось?

- Восемнадцать, - ответил водитель.

- Ну, наверное, хватит, - сказал сепаратист.

- Вы это... распишитесь тогда, - милиционер несмело протянул листок.

Пашка посмотрел на него презрительно.

Все нормальные милиционеры еще осенью сгинули в АТО, а этот, живой, в Киеве, перед сепаром выкаблучивается. В Киеве!

Он сжал кулаки. Эх, был бы постарше!

Сейчас, конечно, перемирие, новое разграничение, президент своей доброй волей допустил, чтобы в целях сближения детей из Киева, Житомира и Кировограда возили на экскурсии в непризнанные области. Но есть же патриотизм!

К тебе сепар, а ты ему - пулю! И хоть бы что потом!

- Ты иди, иди в автобус, недоумок, - покраснев под Пашкиным взглядом, окрысился на него участковый. - Посмотри еще мне! Люстрации захотел?

Пашка вытянул из рук сепаратиста свой рюкзак.

- Ще подивимося, кого люстрируют, - прошептал он под нос, забираясь в "пазик".

В автобусе Семка Татарчук сразу подвинулся, освобождая ему место рядом с собой, Ника Сизовская, вся в желто-синих бантиках сфоткала его на смартфон. Остальные мальчишки и девчонки были Пашке не знакомы, но он крикнул: "Слава Укра╖н╕!", и ему вразноголосицу, но искренне прокричали в ответ: "Героям - слава!". Сразу стало спокойнее и вообще понятно, что они заодно.

- Был бы у меня автомат... - произнес Семка на ухо усевшемуся Пашке и глазами показал на широкую спину сепара.

- Ага, - кивнул Пашка. - Або у мене граната.

Сепаратист что-то подписывал участковому, а тот заглядывал сбоку и в конце даже пожал ему руку. Предатель с листочком!

- Ну, жовто-блакитные, - оббив подошвы от грязи, поднялся в салон сепар, - квитки все взяли?

Ему не ответили.

Пашка даже порадовался, что вот молчат они, все в синем и желтом, как флаг Украины, и сделать с ними ничего нельзя.

- Ясно, - кивнул сепар. - Саботаж. - И вдруг, стянув "калаш" с плеча, звонко передернул затвор. - Руки с квитками подняли живо!

Пашка и сам не заметил, как пальцы у него будто сами по себе выстрелили вверх. Страшное рыльце автомата смотрело поверх голов.

- Пятнадцать... семнадцать, восемнадцать, - досчитал сепар. - Поехали.

"Пазик", фыркнув, тронулся, Пашкин дом сместился и пропал, мелькнуло какое-то шествие с плакатами, они повернули, увеличили скорость, распахнулся проспект Миколи Бажана, дымный от горящих на обочинах покрышек.

Сепар сел на место рядом с водителем и уставился в лобовое стекло.

Несколько секунд Пашка ненавидящим взглядом сверлил его стриженный затылок, затем, переглянувшись с Семкой, подпрыгнул на сиденьи.

- Хто не скаче - той москаль!

Семка подпрыгнул тоже.

- Хто не скаче - той москаль!

Остальные подхватили. Желто-синие волны раскачивали "пазик", заставляя его жалобно скрипеть рессорами.

- Хто не скаче - той москаль!

Весело!

Затем они спели песенку про Путина, с десяток раз крикнули про Украину и героев, смеялись и били ногами в спинки кресел. Сепар так и не обернулся.

Скоро "пазик" притормозил у блокпоста, объехал несколько расположенных змейкой бетонных блоков и вырвался на Бориспольское шоссе. Водитель утопил педаль газа. Полетели мимо поля и домики.

- Хто не скаче...

Слова у Пашки застряли в горле. Замолчал, прижавшись к стеклу, и Семка Татарчук. Стихли голоса. По обе стороны шоссе потянулась стащенная в куветы разбитая техника. Очень, до дрожи, до слез хотелось, чтоб она была сепаратистская, но по камуфлированным бортам мертвых, обожженных, с дырками попаданий танков и бмп бежали белые опознавательные полосы. Валялись гильзы и железки, тряпки и какие-то бумажки, пятнала асфальт гарь. На по-весеннему голой земле то и дело возникали грядки из черных пластиковых мешков.

В мешках угадывались человеческие фигуры.

- Ще не вмерли Укра╖ни, - тоненько запела Ника Сизовская, и они всем автобусом подхватили, отдавая погибшим героям последнюю дань.

Пашка потер кулаком предательски увлажнившиеся глаза. Ненавижу, подумалось ему. Уроды, твари, сепаратисты, всех вас надо убить! Сепар, словно что-то почувствовав, повернул голову. Пашка спрятал взгляд и стал глядеть на носки ботинок и на болтающийся шнурок.

- Через час - остановка, - объявил сепар. - Кто хочет, сможет сходить в туалет.

- А мы едем в Донецк? - спросил кто-то с задних сидений.

Сепар усмехнулся.

- Да. В самое логово.

- А нас погодують?

- Покормят, покормят. Еще будет фильм и прогулка по памятным местам. Но это завтра.

- А зачем это все? - наивно спросила девочка, сидящая за Никой Сизовской. - Вы думаете, что мы станем думать о вас лучше? Вы же против Украины.

На голове у нее была желто-синяя пилотка.

- Я думаю... - произнес сепар, и лицо его, разгладившись, приобрело странное, отрешенное выражение. - Я думаю, это как-то поможет вам самим.

Под ровный гул шин и покачивание салона Пашку сморил сон, и проснулся он только на второй остановке.

Они с Семкой выбрались из "пазика" и спустились в низинку, в заросли орешника, успевшего разродиться сережками. Высоко в синем небе плавали перышки облаков.

Пашка долго сбрызгивал накопившимся жухлую прошлогоднюю траву и почему-то никак не мог остановиться. То ли растрясло так, то ли чая перепил.

- Это от страха, - авторитетно заявил Семка, застегнув молнию на штанах. - По себе знаю. - И добавил: - Может, дернем от сепаров?

Пашка посмотрел на видневшееся сквозь орешник поле и трактор, застывший на пашне.

- А квитки? - спросил он.

Энтузиазм Семки сразу увял.

- Ну да, блин, не дотумкал.

Сепар посмотрел на них, вернувшихся, с ехидной хитрецой. Словно спрашивая: "Что, украинцы, не бежится?". Водитель, молодой парень в тельняшке и джинсах, разминая плечи, вышагивал перед капотом. Берцы шоркали по асфальту. Мимо проскакивали автомобили и фуры с гуманитаркой.

В автобусе Пашка перекусил бутербродами. Сало в пакете совсем размякло и жевалось как волокнистая веревка. А у Семки была колбаса и огуречные дольки, но он отвернулся к окну, отгораживаясь от Пашкиных страданий и предпочитая жрать свое в одиночку. Вот Пашка бы, блин, поделился!

Затем появились девчонки, уходившие в какие-то совсем далекие "кустики", и водитель и сопровождающий сепар заняли свои места.

Тронулись.

"Пазику" махали с редких блокпостов, разбитая техника попадалась еще три или четыре раза, водитель притормаживал, объезжая полузасыпанные воронки. Мелькали, ощетинивались досками и шифером разбомбленные дома. Вздергивались из земли обгорелые борта грузовиков. Затем перед глазами, будто кривой заборчик, проскочили самодельные кресты. Пашка сжал кулаки. Сепары! За все ответят!

Небо загустело, редкие капли нанесло на стекла.

Пашку снова сморило. Донецк - это все-таки далеко. Наверное, километров пятьсот от Киева, если не больше.

Разбудил его звонок от мамки.

- Синку, ти живий?

Мамкин голос был полон беспокойства.

- Так, т╕льки бутерброд╕в ти мало поклала, - сонно ответил Пашка, все еще чувствуя в горле склизость сала.

- Так ск╕льки було. Ну, все, ц╕лую, а то говорити дорого, - сказала мамка и отключилась.

Пашка положил телефон в карман и склонился на другой бок, уткнувшись лбом в плечо сопящего Семки. Ей дорого, подумалось ему, а мы тут с сепарами воюем. И вообще, наверное, скоро победим.

Ему снилось, что сепаратисты лезут в родной двор, волнами захлестывая оградки и качели, а Пашка бьет по ним из окна короткими очередями, пулемет толстый, неповоротливый, диск с патронами, как у Сухова в "Белом солнце", сошки скачут по подоконнику. Ну и Ника сбоку мечет коктейли Молотова...

Высадили их у какой-то школы.

Было уже темно, над козырьком дымным светом горел плафон. Полная женщина пересчитала клюющих носами, вялых экскурсантов, и повела вместе с сепаром на второй этаж, полутемный, пахнущий краской и свежим деревом.

- Сюда. Только отремонтировали, - она открыла дверь в уставленное кроватями помещение, зажгла свет. - Располагайтесь.

Они побросали вещи на койки, заправленные тонкими, болотного цвета одеялами.

- Я здесь буду спать!

- А я здесь!

- А я хочу з Н╕кою поряд!

Сепар со странной улыбкой наблюдал, как под скрип панцирных сеток идет дележ мест.

- Хватит! - прикрикнул он, когда всерьез начал разгораться подушечный бой. - Я вам не нянька. Ну-ка, за мной на ужин.

Экскурсанты высыпали из спальни. Пашка задержался, чтобы только посмотреть, что за портреты в три ряда повешены на стене у выключателя. Оказалось, такие же мальчишки и девчонки как они. Где-то постарше, где-то помладше, первоклашки.

Глаза у всех были серьезные, Пашке даже не по себе стало.

Он привстал на цыпочки, чтобы прочитать мелкие буквы в белом квадратике с края портрета.

"Сережа Саенко, 9 лет, убит 14 августа".

- Ну ты че? - окликнул его Семка, просунув голову в дверь.

- Тут це... - сказал Пашка. - Здесь это...

- Чего?

Семка вывернул шею, чтобы позырить на фотографии.

- Вони, може, тут навчалися, - произнес Пашка.

- Ну и что? - Семка потянул его за собой. - Это ж сепары. Их еще жалеть, учились, не учились... Или ты это, - Семкины глаза расширились, - призраков боишься?

- А от якщо б ти...

- Ти, якшо б ти, - передразнил Семка. - На халяву ж кормят!

Оставив Пашку, он заторопился по темному коридору к спускающимся по лестнице ребятам. Сепар как раз остановился и, заметив отставших, махнул им рукой.

- Эй, вы там что?

- Блин, он сейчас тебе врежет! - видя Пашкину нерешительность, прошипел Семка. - Может, еще свою порцию уступишь?

- Так йду я! - разозлился Пашка.

В столовой уже гулко стучали ложками. Высоко на стенах висели плакаты "Донецк. Новороссия", "Выбор сделан!". И на каждом - сепары в камуфле, с оружием, на бэтээрах или танках. Подумаешь, до Киева дошли! Ничего, освободительная армия во Львове накопит силы и ка-ак врежет этим уродам! Освободит и президента, и жителей, железным катком пройдет до Ростовской области.

Кормили вкусно.

Две тоненькие девчонки-поварихи накладывали в тарелки макароны с тушенкой или мясной гуляш, наливали соки в стаканы, только не улыбались. Глядели странно, будто с трудом сдерживались, чтобы не влепить черпаком. Пашка даже постарался побыстрее отойти от раздаточного стола, мало ли.

- Разжирели сепары, - шепнул ему Семка, нахлобучивая вилкой разом десяток макаронин, - у меня дома-то мясо не каждый день бывает.

Он запихнул наколотое в рот и, жмурясь, зажевал, заворочал щеками. Мясная подлива коричневой кровью выступила на губах.

- Надо разбомбить здесь все, - сказал он, набирая новую порцию, - а то вообще... У вас горячая вода есть?

Пашка мотнул головой.

- З листопада нема╓.

- Вот. А у этих... У них в спальне батареи горячие. А надо, чтоб у нас. Получается, они - террористы, но с отоплением. Разве это правильно?

Семка снова набил рот.

Пашка поковырял вилкой в гуляше, выхватывая кусочки мяса. За соседним столиком девчонки обсуждали, как скоро Украину возьмут в Евросоюз и как там, в Евросоюзе, все хорошо, и можно жить на пособие, потому что пособие, как две или три зарплаты. И все бесплатно, вплоть до массажных салонов и фруктов. Мальчишки рядом шептались о бронежилетах, касках и дальности стрельбы. Польские бронежилеты были дерьмо, а вот новые украинские, с добавлением тонких бетонных пластин в упор держали тридцать миллиметров. "Ей-богу, не вру!" - приговаривал какой-то рыжеволосый пацан, хлопая белыми ресницами.

Сепар, прихлебывая чай из стакана, беседовал о чем-то с поварихами, одна смотрела в пол, другая улыбалась. Не о булочках же?

В спальне они снова все вместе спели гимн Украины и долго скакали на кроватях, даже когда сепар отрубил свет.

- Хто не скаче - той москаль!

- Укра╖на - в стрибку ╓дина!

Ночью Пашка почему-то проснулся, полежал, покрутился, слушая темноту, в которой похрапывали и вздыхали экскурсанты, приподнялся на локте.

Дурацкое световое пятно дрожало на стене, вобрав в себя несколько фотографий. Убитые мальчишки и девчонки, казалось, с затаенной обидой взирали на спящих. И на Пашку в том числе. Будто он был виноват в том, что живой.

Или в том, что они мертвые.

- Я вам н╕чого поганого не робив, - тихо произнес Пашка и скрестил пальцы.

Утром на него навалился Семка, будто сепар какой.

- Вставай, Украина!

- Отстань! - задушено крикнул Пашка из-под Семки.

- Сегодня квитки отоварят, - Семка надавил на Пашку, заставляя качаться кровать. - А ты, дурень, спишь!

Они умылись в туалетах на первом этаже, позавтракали салатом из свежих помидоров и огурцов. Еще были хлеб с маслом и яйца в скорлупе, которыми тут же устроили битву: нацгвардия против сепаров. У кого яйцо побилось, тот и сепар.

Укра╖на понад усе!

Затем появился вчерашний сопровождающий, хмурый, будто похмельный, построил их в две колонны и повел в город.

Только пошли они не по проспектам и не в центр, а на одну из окраин, сначала по тротуарам, бетонным плитам, затем углубились во дворы. Пока попадались люди, было даже весело. Грохнешь всей толпой, поравнявшись: "Слава Укра╖н╕!" - сразу или вздрагивают, или крестятся. Или матом кроют. Смешно.

Сепары, одним словом! Ватники!

Правда, когда обезлюдело, и потянулся чахлый скверик, веселье из Пашки улетучилось, как из шарика воздух. И девчонки заоглядывались.

Сепар, будто почувствовав, подгонял:

- Вперед, вперед, маленькие украинцы. Экскурсия начинается!

Микрорайон за сквериком встретил их давней воронкой, залитой талой водой. Обойти ее пришлось по мосткам. На обочине ржавел медицинский "уазик", весь в разнокалиберных дырках. Внутри болтались провода и обивка.

Было тихо. Так тихо, что Пашка нарочно пнул камешек, и он заскакал, выстреливая звуками в пространство.

- Микрорайон накрыли "градами" после выборов, - произнес сепар, - то ли в отместку, то ли по плану. Или просто выпустили два залпа наудачу. Ваши власти отпирались потом, мол, подразделение им не подчинялось. Только... Мы все оставили как есть. Для экскурсий. Для памяти. Чтобы и вы помнили.

Голос его искажался, отражаясь от стены близкого дома, приобретал странное, металлическое дрожание. Под ногами захрустело стекло.

Девятиэтажка повернулась к экскурсантам фасадом, и две или три девчонки охнули. Казалось, от здания кто-то отъел часть крыши с верхним этажом и - насквозь - кусок в две квартиры сбоку. Отъел не аккуратно, просыпав вниз кирпичи, штукатурку, вещи, доски, жестяные листы. Гарь пожара вылизала целый этаж.

- Здесь были убиты двенадцать человек, - глухо сказал сепар. - Одной девочке было как вам, десять лет. Ей оторвало руку. Пока ее нашли, она истекла кровью.

- А как ее звали? - спросил кто-то.

- Оля.

- Так ей и надо, - шепнул Семка. - Родители ее наверняка были сепары.

Пашка отпихнул его подальше.

Через арку они прошли во внутренний двор. Вторая девятиэтажка не имела среднего подъезда. Вместо него был холм из бетонных перекрытий и мусора. Торчала арматура, белела чудом уцелевшая дверь. Наверху провала, с одной стороны, висело кресло, пойманное за колесико петлей провода.

- Здесь вашими солдатами было убито еще семнадцать жителей, - сказал сепар. - Никто из них не держал в руках оружия.

- Вы врете! - крикнул вдруг рыжий, обсуждавший за завтраком бронежилеты.

- Почему? - как-то устало спросил сепар.

- Потому что мы не воюем с мирным населением. Это все знают. Мы бомбим сепаратистов и террористов! Слава Укра╖н╕!

Его поддержали, но нестройно и неуверенно. Пашка и вовсе шлепнул губами и замолк. Действительно ли слава?

Сепар кивнул.

- Хорошо. Пошли дальше.

Через усыпанную щепками и осколками бетона детскую площадку он повел их мимо гнутых газонных оградок, мимо одинокого крестика, скрученного из двух веточек, мимо перевернутых скамеек к просвету между домами.

Солнце, холодное, весеннее, плеснуло навстречу не греющим золотом. Затем оно протаяло, открыв Пашкиным глазам насыпь строительного мусора, стиснутую остатками стен. Мусор настолько слежался, что разобрать, где в нем что, было уже невозможно.

Сепар остановился.

- Раньше здесь был дом, - сказал он. - Четыре подъезда по тридцать шесть квартир. Сорок семь человек, не выехавших, не успевших спрятаться и, видимо, уверенных, что по ним стрелять не будут. Шесть детей, одному не было и годика.

Семка толкнул Пашку плечом.

- Брешет!

На насыпь взбежала лохматая собачонка и залаяла на экскурсантов. Краснела воткнутая между кирпичами кладки гвоздичка.

- А мы стоим под Киевом, но нет, не лупим по кварталам, - сказал сепар словно бы самому себе, - хотя и очень хочется. Все, экскурсия окончена. Вас ждет обед и кино.

- А что за кино? - спросил кто-то.

- Полезное.

- Мейд ин Новороссия?

- Мейд ин Украина. Вам понравится.

На обед был наваристый, мясной борщ и рис с котлетами. Семка уплетал за обе щеки. Пашка больше смотрел на плакаты и на пристроившегося в уголке сепара. Сепар пил кофе вприкуску с сушкой. Девчонка-повариха принесла ему второе, но он мотнул головой, отказываясь. По оголившемуся предплечью у него, оказывается, шел шрам. Извилистый и длинный.

Это наши его, подумал Пашка.

От мамкиного звонка он вздрогнул, захотелось почему-то спрятаться под стол.

- Синку, ти квиток не втратив? - спросила мамка.

- Ни.

- Бережи. Грицько з екскурс╕╖ ковбаси ╕ шоколаду прив╕з п'ять к╕лограм, йому з того кв╕тку видали. Зрозум╕в?

- Зрозум╕в. Все, у нас к╕но зараз.

- Ось сепаратисти проклят╕!

Мамка не успела обругать донбасских - Пашка отключился.

На кино их собрали в одном из классов. Часть парт была новая, а часть - старая. Они расселись. Сепар опустил перед классной доской полотно экрана. Затем прошел перед окнами, запахивая шторы, убирая дневной свет.

- Здравствуйте, дядь Вова.

Мальчишка лет пятнадцати, коротко стриженный, неулыбчивый, притащил в класс проектор, поставил в проходе фанерную конторку, протянул провод, включил. Яркий световой прямоугольник заполнил весь экран.

Кто-то тут же заполз "рожками" из двух пальцев под лампу.

- А это боевик будет? - спросил Семка.

Сепар посмотрел на него остановившимися глазами.

- Кому-то и боевик.

- Дядь Вова, - обернулся от проектора мальчишка, - можно я не буду снова?

В его голосе прорезались жалобные нотки.

- Хорошо, - отозвался сепар. - Только покажи мне, как тут... какие кнопки... Я же не бум-бум в мирной технике.

- Тут просто...

На экране застыла непонятная картинка, затем резкость ее поменялась, очертился человек, бегущий сквозь пламя.

- Все, ага, понял, - сказал сепар мальчишке. - Ну, ты давай.

Мальчишка вышел. Свет потух. У Пашки почему-то екнуло сердце.

- Кому станет плохо, может выползти в коридор, - предупредил сепар.

Кто-то недоверчиво фыркнул слева.

Затем началось кино. Это были жестокие, не приукрашенные кадры, документальные хроники послемайданной Украины, спрессованные в минуты.

Стало тихо.

Киев. Одесса второго мая. Девочки, разливающие бензин в бутылки. Ор толпы. Маски, цепи, рюкзаки. Огонь. Море огня. Прыжок из окна. Добивай, добивай, суку! Господи, что вы делаете? Остановитесь! Безумные, бессмысленные глаза. Смерть ворочается в человеческом море, подминая отдельные фигурки. Полотно лопаты вонзается в ногу. Выстрелы. Снова огонь. Взмах руки. Ах, полетела! Колорад, гори! Колорад, гори!

Ще не вмерла Укра╖на!

На колени! Просите прощения у людей! Вы не "Беркут", вы - убийцы! Хто не скаче - той москаль! Хто не скаче - той москаль! Безумие топит площади и скачет, скачет, скачет. Трупы лежат там и здесь, обгорелые, убитые, оставленные без помощи и участия. Кровь сворачивается на мостовых, память вглядывается седой старушкой.

Ватники! Все вы ватники! Убить, убить, убить!

Га-а, небесная сотня! Га-а, Укра╖на понад усе! Марш-марш, правой-левой. Территориальные батальоны, бойцы национальной гвардии, добровольцы и патриоты, не дадим топтать ворогу р╕дну укра╖ну! Смерть замурзаним шахтарям! Только мова! Только Украина!

Женщина лежит, обнимая ребенка. Бедро рассечено. Видны мясо и кость.

Дымки разрывов. Вздрагивает, покачивается земля. Бегут, неловко горбясь, люди. Летят щепки. Стреляй! Стреляй, это не люди - это сепаратисты!

Грохот перемалывающих асфальт гусениц. Трясется небо, прошиваемое очередью зенитной установки. Клубится пыль, укрывая лежащих рыжим саваном. Плачет ребенок, в плече застряла щепка. Звенит стекло.

Пашка забыл, как дышать. Ему выстрелили в сердце, и он умер.

Его Украина выглядывала из окопов молодыми голодными солдатиками, нетрезво покачивалась на ногах бойцами "Правого сектора", тяжело блевала, мочилась, заряжала "грады", стреляла по своим, не забывая вещать о мире жадным до смерти ртом, таращилась мертвыми глазами, грабила и жгла.

Он видел. Только это было еще не все.

Последние двадцать минут кино содержали фрагменты записей с камеры одного из бойцов батальона "Азов".

Снимай, Петр, снимай! Ты потом еще на развалинах Кремля меня снимешь! Не сомневайся, дойдем! Чумазые лица лезут в камеру, тычут в объектив "калашами", бойцы в разношерстной одежде гогочут и улыбаются, кто-то щурится из-под яблони, кто-то курит, кто-то жрет, доставая грязными пальцами из большой трехлитровой банки маринованные помидоры...

Снимай, Петр! Это пленный.

Страшное, заплывшее лицо. Изодранный свитер. Трусы. И голые, отливающие синевой ноги в струпьях. Это, сука, сепаратист! Шлялся по улице. Теперь вот при деле. Снимай! Пленный безучастно волочет по земле мешок с песком, чтобы закинуть его вторым рядом на импровизированный блиндаж. Он кашляет кровью. Движения его полны боли. Петр, дивись, щас я его прикладом...

Тут, Петр, дома богатые. Не пошуровать ли? А война все спишет. Они же, уроды, снюхались, приютили... А мы? Они тут на наши деньги...

Снимай, Петр, мы тихонько.

Скрипит дверь, огонек зажигалки лишь слегка обрисовывает проем, старуха появляется неожиданно, привидением, набросившим платок на плечи. Ах вы ироды! Ах вы сучье племя! Вы чего это по чужим...

Выстрел звучит, как будто палкой ударили по железу. Старуха валится беззвучно. Сепаратистка, Петр, террористка, ха-ха! Зато никто не будет против!

Зажигается свет.

Несколько фигур наполняют ночь движением, гремят кастрюли, летят книги, скрипит мебель, кто-то поскальзывается на крови и с матом обрушивается на пол. Ты снял это, Петр? Слушай, и пожрать в холодильнике ничего нет. Спрятала, стерва старая. Мы за нее тут лишения терпим, защищаем ее... О, колбаса!

Лицо, откусившее здоровенный кусок от колбасной палки, вплывает в фокус, небритое, хмельное, морщит нос. Хочешь, Петр, часы себе с кукушкой?

Смотрите парни, кто здесь у нас!

Заспанная девочка в пижаме, моргая, закрывается от света и камеры. Она худенькая. Ей лет двенадцать-тринадцать. Любишь Украину, любишь? Мужские пальцы поворачивают ее за подбородок. Скажи в камеру, что любишь. Скажи! Девчонка отвечает еле слышно. Жмурится. В уголках глаз наливается слезная муть. Люблю!

А бабка твоя сепаратисткой оказалась. Да. Найдешь, что пожрать, сможешь потом похоронить. И выпить, выпить ищи. У бабки самогон должен быть.

Камера плывет, выхватывая рожи, плечи, куртку, повешенную на спинку стула, красный след ботинка, осколки тарелок, кастрюли, криво висящие часы-домик.

"Азов"! "Азов"! Слава Укра╖н╕!

Колбасная шкурка вьется стружкой. Не в одно горло, Микола. Ты как сепаратист, га-га-га! Лампочка качается, бросая тени на стены. "Азов" ходит, "Азов" чешется, "Азов" пинает попадающиеся под ноги предметы, курит, сплевывает, давит "бычки" о стены.

Петр, снимай!

Девочка выходит на свет с бутылью. Светлые волосы спутались. Ее колотит. Ступни ее в бабушкиной крови.

О! Молодец! Садись с нами! Прояви украинское гостеприимство. Сколько лет-то тебе?

Звякают кружки. Булькает мутное пойло. Любишь Украину? Тогда пей. Пей. Не отворачивайся. Грудки-то и нет почти. Хочу лапаю, хочу - нет. Сепаратистка что ли, сука?! Ну-ка, ты че это? Куда заспешила?

Трещит ткань.

Камера не успевает отодвинуться - девчонку стукают в нее лбом. Сейчас мы тебя научим Украину любить. Вернее, сейчас Украина тебя полюбит. Вчетвером!

Не на...

Дальнейшее настолько страшно, что Пашка, наверное, закрыл глаза, если б смог. Какая-то сила, беспощадная, не человечески сильная, сжала его, стиснула до полной неподвижности, шепнула изнутри: нет уж, смотри до конца. До конца.

Изображение, прогнанное через фильтр, туманится. Но голоса слышны отчетливо. Снимай, Петро! Штаны снимай, придурок! Твоя очередь.

Камера ходит вправо и влево, ловит чужое, нахрапистое дыхание, свет дробится на пятна, горбятся тени, меняясь, прихохатывая, пошлепывая ладонями по мягкому, по живому. Лицо девчонки никак не может попасть в фокус. Не надо, шепчет она. Не надо. Я маленькая.

Ух. Ах. Поверни ее.

Затем девчонку оставляют лежать в кухне, ничем даже не прикрыв. Бледным комочком, подтянувшим колени к животу. Она тяжело, с присвистом дышит через разбитый кем-то нос.

Ну, что, слава Украине, да? Комод, наверное, домой отвезу. Хороший комод с резьбой. Что еще взять? Унитаз разве что.

Кстати, подмигивает в камеру довольная рожа. Мы сегодня, значит, застрелили двух террористок. Снайперш. Ясно?

Человеческая фигура, выдернув пистолет из кармана, ныряет в кухню. Звук выстрела короток и глух, кастрюли падали с большим звоном. Ну и подпалить бы не мешало, деловито замечает кто-то. Огонь - благо великое.

Снимай, Петр!

Камера, погаснув на миг, включается снова, показывая кусты, ящики и сизую вонь выхлопа, уходящую в желтоватое утреннее небо.

Ссышь, Петр? Ничего, сейчас погоним сепаров до самой Москвы. Слава Укра╖н╕! У нас - что? У нас дух украиньский! Козацкий! Непобедимый! На-ка вот тебе таблеточки для храбрости, водой запей. Сам не заметишь, как станешь бессмертным.

Ух, Петр, погнали!

Слава Укра╖н╕! Героям - слава! Небесные тысячи смотрят на нас!

Камера с гоготом упирается в далекий лесок, приближает его, фиксирует, затем в нечленораздельном вое и дымном сполохе спотыкается, переворачивается и глядит уже только в небо.

- Все, - сказал сепар.

В классе вспыхнул свет.

Пашка с удивлением обнаружил, что не может разжать кулаки. А через несколько секунд Семка надрывно выблевал весь свой сегодняшний обед. И, кажется, кто-то еще сделал то же самое.

- Сашка! - позвал сепар. - Тащи тряпку.

Действительность для Пашки затуманилась, и очнулся он уже в автобусе.

Они ехали обратно в Киев, и вместо квитка Пашка держал на коленях большой бумажный пакет, в котором прощупывались сосиски, колбаса, то ли сыр, то ли какие-то консервы, а сверху оранжевели мандарины, пересыпанные конфетами.

Пашка совсем не помнил, ни когда получил набор, ни как оказался в "пазике". В голове у него звучало: "Не надо. Я маленькая. Я маленькая..."

Ехали тихо. Не пели, не скакали, молчали и больше глядели в пол. Пашка случайно встретился взглядом с Никой Сизовской и не выдержал, отвернулся. А Ника сразу заплакала, словно он в чем-то был виноват.

Во рту горчило, льдистая дрянь засела в груди и колобродила там, колобродила.

Я маленькая.

- Может, вы еще не совсем потерянные, - сказал сепар, прощаясь.


Была почти полночь. Мамка встретила его на пороге, кутаясь в пальто, надетое поверх халата.

- Синок при╖хав! Дай я тебе, кровиночку, поц╕лую.

Она ткнулась сжатыми в гузку губами в холодную щеку сына.

- Ой, та гостинц╕в в╕д проклятих сепаратист╕в понавозив! Хоч такий зиск. Щоб ╖м згор╕ти, цим сепаратистам.

Пашка сглотнул. Пакет уплыл из его рук. Хлопнула дверца холодильника.

- ╥сти будеш? - спросила мамка из кухни.

- Не хочу, - мотнул головой Пашка.

- А що так?

Она подошла и пощупала Пашкин лоб. Взгляд ее был так невинен, так прозрачно-чист, что что-то в Пашке перевернулось окончательно.

- Не хочу быть фашистом, понимаешь? - выкрикнул он, чувствуя, что еще чуть-чуть и разревется. - Фашистом быть не хочу!

И стойко снес звонкую оплеуху.