# Меморандум Платова. Эпизод 1

Юрий Альбертович Мещеряков

Повествование о русском, о советском воинстве, о людях, готовых постоять "за други своя". Через весь роман красной нитью проходит тема Афганистана, тема древнего и современного Востока. Основано на реальных событиях.

## Меморандум Платова


* * *


Сколы вздыбленной породы, шершавые камни, глыбы базальта среди осыпей рыжего песка, островки пожухлой травы... Тысячелетиями сжигает их солнечный ультрафиолет, охватывает льдом стужа, продувают в ущельях ветра. Гиндукуш, афганское сердце... Злая пуля звонко ударила в тяжелый камень, вросший в гребень хребта, выбила из него несколько кварцевых песчинок и бесславно, с надрывом, ушла в серое небо, едва не задев край выгоревшей на солнце панамы. Лейтенант сполз по пологому склону, оглянулся на камень, которым только что прикрывал голову, отложил в сторону автомат и, подставив прохладному ветерку лицо, на секунду прикрыл глаза. Да, брат, надо читать знаки судьбы, чувствовать её хриплое дыхание, но лучше всего слышать своего взъерошенного ангела-хранителя, когда он орёт в оба уха: меняй позицию, летёха, меняй, береги себя!

- Фу-у, хорошо.

Что может быть хорошего, когда твоя кокарда вздрагивает в перекрестье вражеского прицела? Это пусть лейтенант скажет, ему теперь многое известно, например, что смерть, старая карга, промахнулась - ещё не срок, но главное, что среди разгула стрельбы и даже после выстрела снайпера он не испытал предательского страха. Ослаб азарт, пересохло в горле, надвинулась усталость... Было всё, только не страх. Значит, война стала работой.


Эпизод 1.

## Группа крови


Это была обыкновенная армейская баня, во всяком случае, так её называли, и Платов, любитель истязать себя в парилке, такими бани и представлял. Большой помывочный зал непременно с кафельным полом, шишковатые латунные краны, оцинкованные тазики (ну да, не липовые шайки), брызги льющихся струй, лопающиеся пузыри мыльной пены. Картину сочными мазками дополняли восторженные крики тех, кого ошпарили ледяной водой, крепкие спины и белые ягодицы парней четвёртого курса, и над всем этим балаганом клубились волокна банного тумана, вырывающиеся из щелястой двери парной.

Володя Стародубов, набрав в лёгкие побольше воздуха, надув щёки, демонстрировал публике атлетические позиции из бодибилдинга. Раздувались широчайшие мышцы спины, играли недюжинные бицепсы, равные в обхвате толщине икр, вот только кубики пресса немного не дотягивали до стандартов, но он по этому поводу особенно не горевал.

-Вот какая должна быть фигура! Греческая. Не то, что у вас, салаги.

-Ага, греческая, особенно задница.

-Скалозуб, ни дня без сарказма? Завидуешь, так и скажи. Все женщины мои, вот так. Ты думаешь, на что они смотрят, когда знакомятся?

-Да неужели? - Скалозуб, то есть Витя Зубатов, насмешливо округлил глаза.

-Ты угадал. Именно! Я специально чуть боком становлюсь, чтобы меня могли в профиль лицезреть, полностью. Одна дамочка мне в тайне призналась: как увидела в нужном ракурсе, сразу зашлась в трепетном порыве. Говорит, так и определяется истинное здоровье мужчины. Если в этих местах, в ягодицах, есть крепость тела, значит, мужик что надо. То-то же.

-Старый, а спереди не пытался чего-нибудь показать? - Коля Волчков ехидничал и сам смеялся своей шутке, прикрывшись на всякий случай тазиком.

-Пробовал, было дело. Но эффект не такой разительный.

-Короче, оконфузился.

-Колян, щас получишь...

Ближе к выпуску почти все курсанты - атлеты, слабых уже нет, откуда бы им взяться, если в их пехотном училище физическая подготовка начиналась с раннего утра, а заканчивалась... да никогда она не заканчивалась, и сам атлетизм для многих ребят стал непреходящей потребностью. В этом был армейский дух, армия требовала себе здоровых мужчин, готовых защитить страну.

Платов в это время сидел на полке в парной среди крадущихся запахов измочаленных дубовых веников и пытался медленно погрузиться в нирвану. Но сегодня с нирваной что-то не получалось, густой пар вкупе с жарой стал раскалённым сырым облаком, а это было совершенно невыносимо. "Надо терпеть, дышим ровно, закаляем характер", - внушал он себе, но вдруг что-то легонько кольнуло в груди, сердце беспричинно пошло в разгон, стало тяжело дышать... Он выскочил из парной, засунул голову под холодную струю воды и дождался, пока сердце вернётся на место. Народ ржал над Стародубовым, а тот всё также деловито осматривал себя со всех сторон, ни мало не смущаясь. "Фу-у, что это было?" Уже в предбаннике, в раздевалке Платов слушал свой мотор, напугавший его минуту назад, и соображал, насколько это серьёзно и как теперь быть. Разнарядка в Среднюю Азию, в очень тёплые страны летом будет обязательно, но после такого сердечного сбоя он чувствовал, что путешествие на юг может оказаться рискованным. В азиатских песках жарко, он и не сомневался, а вот до какой степени? Ни одна кардиограмма ничего не показывала, но к врачам идти нельзя, себе дороже. Сдадут. Платов всегда ощущал себя стопроцентно здоровым, готовым к любым армейским нагрузкам, он сам себя таким сделал, и это новое закравшееся сомнение гнал от себя прочь. И всё же для полного порядка надо было бороться за распределение в Центральную группу войск, за Чехословакию, а там, как в средней полосе России - средняя полоса Европы....

Страсти по Стародубову улеглись, и он с азартом, бодрясь, выплеснул на себя, а заодно и на соседей, только что смеявшихся над ним, финишный таз ледяной воды. Позже, через три года, обветренный, заматеревший, Платов встретится с ним, как с братом, но не в благостной Европе, а на самом, что ни на есть, юге Средней Азии, как раз там, куда он сегодня совершенно не стремился попасть.


* * *


1982 год уже отсчитывал свои последние унылые недели. Сумеречный ноябрь засыпал улицы Омска сырыми хлопьями снега, бил в спину порывами ветра... Природа ждала приближения зимнего часа, чтобы безответственно впасть в отчуждение и холод.

Взвод курсантов привычно в ногу шёл мимо концертного зала филармонии. Идти дробно, вразнобой за годы службы стало неудобно, не комфортно и даже утомительно. "Вот до чего дошло, - усмехнулся Платов, - идёшь в ногу - уже не толпа, а строй, в строю - как дома. Деформация, что ли? Нет, неприятное слово. Это воспитание, школа".

Звонко, празднично, не попадая в природную меланхолию, стучали подковки глаженных курсантских сапог.

-Мужики! Смотри! Пугачиха!

-Да ладно, откуда?

-Точно она.

-Я вам говорю! Вон она у концертного зала, у служебного входа курит, видишь, ну? - Коля Волчков, коренастый паренёк с задатками боксёра родом из соседнего села, так и не оставил за три года привычки удивляться каждому событию, стоило оно того или нет.

На заднем дворе филармонии, если так выразиться, со стороны сквера действительно стояла женщина с непокрытой головой, очень похожая на Аллу Пугачёву, такая же рыжая, с длинными кудрявыми волосами, она то и дело смахивала пепел с кончика дымящейся сигареты. Это был именно рабочий перерыв, продолжение работы, она над чем-то ломала голову, уставившись взглядом в мёрзлый асфальт и изредка отвечая на вопросы толпившихся рядом коллег.

-А кто это рядом с ней, её музыканты? "Рецитал", что ли?

-Колян, ты любопытный, тебе лучше знать.

-Разговоры в строю! - весело, не поворачивая головы, бросил старший сержант Луговой, командовавший взводом.

-Костя, Пугачиха приехала, у неё концерт сегодня, - Волчков не унимался.

-Ну и что. Взвод! Раз, раз, раз...

-Хоть бы одним глазком...

-На её концерт без билета не прорвёшься. Полный облом, - это Антонов, он местный, омский, не болтлив, но в курсе всех новостей.

-Да ладно, первый раз что ли?

-Уже узнавали. Аншлаг, там даже стулья в проходах ставят. Филармония делает выручку на год вперёд. Нет, сегодня на вахте не пропустят.

-Вань, а ты? Может, рискнём? - Волчков был настойчив.

-Преодолеть столько препятствий ради курящей женщины?

-Ты что? Это же Пугачёва! Звезда! - Коля использовал самый сильный аргумент. - Женщина, которая поёт, её вся страна знает, ну?

-Она женщина, которая курит, - осенняя сырость портила настроение, и Платов был раздражён.

-С курящей девчонкой я даже знакомиться не стал бы, - заявил о себе Китаев. Сам он выкуривал по пачке в день или больше, имел нездоровый цвет лица, что не помешало ему трижды бросить курить на спор и за деньги. - Что ты удивляешься? От неё же не духами пахнет, а табачищем несёт. Представляешь, нет? Бр-р...

-Представляю, - Волчков, гримасничая, втянул в себя носом воздух, - как от тебя!

При этих словах взвод вместе со своим строгим сержантом грохнул от смеха, порядка явно стало меньше.

-Целоваться с ней что ли?

-Отказался бы, Колян? - Подначил его Стародубов.

-Да она старуха, ей тридцать лет.

-Ты определись: то звезда, то старуха. А по мне, так хороша, конфетка, всё на месте - что ещё надо? Я бы с ней... ух!

-Слушай анекдот, - влез в разговор Зубатов, - В ХХI веке студента на экзамене спрашивают: "Кто такой Леонид Ильич Брежнев?" Тот замешкался. Преподаватель ему - мол, плохо, товарищ студент, не подготовились к сдаче. Брежнев - это крупный политический деятель времён Аллы Пугачевой. - Как всегда, зубатовский анекдот оказался не смешным, тем более, что он был "с бородой".

-Похоже, это будет не анекдот, Пугачёва в самом расцвете, а Брежнева две недели как отнесли, - Куприн, взводный мозговой центр, по-своему подвёл итог околозвёздного разговора.

Со звёздами закончили, хотя, если без лукавства, Алла была единственной звездой на небосклоне восемьдесят второго года, а её появление в Омске было грандиозным событием, на которое никто из этого строя не мог попасть. Вот если бы Высоцкий, они бы прорвались, они бы смогли... Но Высоцкого уже не было.

-Между прочим, ветерана войны отнесли, героя, на Малой земле вместе со всеми пластался, - не к месту произнёс Платов. - Кстати, и День Победы при нём отмечать начали, если кто не знал. И что бы там ни говорили, таких уже не будет.

-Ага, героя... Ему грудь расширяли, чтоб было, куда медали вешать.

-Скалозуб, чтобы шутить, извилины иметь нужно, - Платова задел этот дурашливый кухонный трёп. - Он единственный из Политбюро, кто воевал, цену войне знал. За широкой грудью Брежнева, да и за спиной тоже, многим спокойно жилось, ещё вспомнят.

-Вспомнят, - буркнул себе под нос Куприн, - вон "Голос Америки" каждый день истерит. Весь мир напрягся.

-Откуда знаешь?

-Да так, слушаю иногда.

-Хлеба и зрелищ! Ждут продолжения спектакля, - не унимался Зубатов, не в силах остановиться.

-Не смешно. Войны боятся.

-С чего бы, Купер? Мы что, сумасшедшие? - вопрос Платова повис в дрожащем воздухе, ответ был известен всем, сумасшедших в мире хватало и без нас, и все молчали. - Или за океаном с головой не дружат?

-Сам решай. - Куприн повёл плечами. - Они как-то отбомбились по Хиросиме. Долго не сомневались, подобрали подходящий повод, а теперь сами менжуют.

-Вдруг и мы подберём повод?

-Вот-вот, по образу и подобию, да с новым-то руководством.

-Мы семнадцать лет курс не меняли. И что теперь?

-Никто не знает, что теперь.

Взвод курсантов, всё также стуча подковками сапог, пряча шеи от холодного ветра, молча внимал попутному разговору Куприна и Платова. Мир несправедлив, дьявольски несправедлив и даже беспощаден, не так давно он докатился до второй мировой, случись что с этим миром - лейтенантские погоны им вручат досрочно.

-Вообще-то была разрядка.

-Если бы не Афган...

-Он американцам - как кость в горле. Напряглись, все их планы на востоке трещат по швам.

-Не обольщайся, в ЦРУ всегда найдётся план "Б", а все запасные варианты как раз для нас, для военных.

-Умеешь ты найти правильные слова.

-Не дрейфь, Ваня, разберёмся.

-Само собой...

-Взвод, разговоры в строю! Раз, раз, раз...

Для Платова этот год был лучшим годом в жизни, временем двадцатилетия, когда сил и возможностей так много, что не знаешь, как ими распорядиться, когда отвечаешь только за себя, когда пора выбирать спутницу жизни и желательно не только по сердцу, но и по плечу. И что там эти подлые американцы с их бесовскими планами? Разве могут они что-то поколебать в этом вселенском благополучии, когда впереди такая долгая-долгая счастливая жизнь...


* * *


Замполит батальона Токарев по пятницам проводил политзанятия, правильнее - доводил до курсантов информацию по обстановке в стране и в мире. То, как он это делал, всегда было утомительно и скучно, хотя бы потому, что историю и современную линию партии в лицах и в фактах они и так изучали на кафедре, их головы были крепко забиты выкладками из ленинских работ, материалами последних съездов и мировых событий. Подготовка курсантов была выше, чем у замполита. Токарев же, расхаживая между рядов, продолжал повторять прописные истины, внезапно заглядывал в глаза, как будто проверяя их политическую зрелость и преданность партийной идее. Это коробило, вызывало насмешки, но замполиту всё было нипочём, он упрямо гнул своё, просвечивал души будущих офицеров, как будто хотел вычислить ещё несостоявшегося предателя.

Сегодня он рассказывал курсантам о лейтенанте Стовбе, героически погибшем в Афганистане. В изложении Токарева поступок офицера, как и вся его короткая жизнь, скатился до уровня обыденной пропагандистской листовки. Для замполита, что Карацупа в далёком 1936 году, что Стовба в 1980-м - герои из одной обоймы, легенды. Но знаменитый пограничник до сих пор жив-здоров и благополучен, а их ровесника, мальчишки, уже два года как нет в живых. Не так проста эта современная история, как будто из неё убрали логику, исказили смысл, превратив простые пути в лабиринт. В мире гибнут люди, так было всегда, но теперь это касалось их лично. Они слушали рассказ о Стовбе, как слушают тишину, пытаясь даже в косноязычной речи Токарева уловить что-то крайне важное, что и сам Токарев не понимает, не может оценить. Тот лейтенант был такой же породы, что и курсанты, и сейчас они шли его следами, его горной тропой навстречу бандитам, чтобы вместе с ним стать перед выбором: жить или умереть, сжать до скрежета зубы и сделать выбор... выбор не в пользу жизни. Замполит, наклонив голову с лоснящимися залысинами и вывернув кисть руки, высматривал на часах время до окончания занятия.

-...будучи членом партии и понимая свою ответственность за выполнение боевой задачи, за жизнь своих солдат, лейтенант Стовба остался прикрывать отход подразделения, он принял решение...

-Слышь, Купер, там что-то непонятное происходит. Днём в кишлаках народная власть, ночью - душманская. Подлый народец эти афганцы, и нашим, и вашим.

-А ты думал! Душманы - те же басмачи, люди их боятся, они головы отрезают, животы вспарывают, землю в кишки насыпают. Типа, хотел земли - получи.

-Дикое средневековье, - шмыгнул носом Платов, представив кровавую резню и тут же отстранившись от неё. - Зачем, в чём смысл?

-А тебе смысл во всём нужен? Так ничего нового - запугать. Вот Стовба и не сдался, приберёг последнюю гранату для себя.

-Я думаю, они так утверждаются. Ну как звери в лесу: я самый сильный, самый страшный, и это моя делянка.

-При любом раскладе офицеру в плен нельзя, - Куприн на секунду ушёл в себя, прикусил нижнюю губу, он тоже думал об этом.

-Не всё они просчитали. Мы только злее становимся.

-Всё - не всё, парня нет. Он из Белоруссии?

-Оттуда. Где Белоруссия, где Афганистан?

Случайный вопрос Платова растворился в воздухе среди других случайных мыслей; как оказалось, он совсем не нуждался в ответе.

-Ведомая партией и правительством, - продолжал замполит, - исполняя свой интернациональный долг, наша армия самоотверженно решает поставленные перед ней задачи. Решает их в сложных условиях горно-пустынной местности, как это происходит сейчас в Афганистане. Конечно, мы там не только дома строим, муку и керосин местным беднякам раздаем, как это пишут в газетах. Совместно с афганской армией мы ведём боевые действия по поимке и уничтожению местных банд, которые терроризируют население и убивают дехкан, перешедших на сторону законного правительства. Мы сопровождаем грузы, охраняем электростанции...


Афганская тема медленно вползала в курсантскую жизнь, странно, что никто раньше не связывал это напрямую с собой. Они - военные, а разгоревшаяся война по-прежнему остается далёкой, неясной. Какие-то дома строят. Разве для этого вводили военный контингент? Надо было строителей вводить бригадами и батальонами. И вот громом среди ясного неба рассказ о Стовбе, замполите роты, герое. Что там случилось, если ему пришлось так поступить? Как в Великую Отечественную. Прикрывал своих до последнего патрона, получилось - до последней гранаты. Пацан совсем, романтик, говорят, стихи писал. Теперь тоже будет легендой, на уроках истории пионеры его биографию будут зубрить, пересказывать, как он дошёл до такой жизни..., то есть, до такой смерти. Вот и дилемма: жизнь - обычная, смерть - геройская. Разве он хотел такой дилеммы? Да и пионеров напрягать не хотел.

На самоподготовке Платов часто оказывался рядом с Китаевым. Общих интересов у них было меньше, чем противоречий, но, как известно, противоположности притягиваются. У Китаева был критический ум, по поводу окружающего мира, по поводу братства и добрососедства он не питал иллюзий, никому не доверял, во всём сомневался, и сами по себе его сомнения были интересны. Приятели, если их так назвать, постоянно спорили друг с другом, хотя редко докапывались до истины. Возможно, этот странный тандем связывали и симпатии. Вот и сейчас, добравшись друг до друга, как до первоисточника, они сразу же вернулись к горячей теме.

-Помнишь, что сказал Токарев: "...он принял решение..." Я чуть не поперхнулся, - Китаев задрал на лоб свои брежневские брови, - да какое, к чёрту, решение? Стовба ничего не мог изменить.

-Что нельзя изменить - нужно с достоинством перетерпеть.

-Ну да, начитался классиков, только книга - это смесь нотаций и назиданий, мол, раньше умнее были, а жизнь...

-"...даётся один раз, и прожить её надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы."

-Кто бы сомневался.

-Шура, ты бы смог вот так?

-Что смог? - не понял или не захотел понять вопрос Китаев.

-Ну так, как этот парень... Вот ты живой, вот враги, вот граната - и вдруг всё, тебя уже нет.

-Э-э, не разгоняйся, тормозни маленько, - Китаев сощурил плутоватый глаз, приготовился долго и нудно рассуждать, он любил это делать. - В бою надо быть хитрее, расчётливее. А тут что? Сначала завести ситуацию в тупик, когда уже нет никакого выхода, потом играть в Гамлета. В этом, что ли, героизм? Потом, в финальной сцене, рвануть себя и вписать своё имя в анналы мировой истории.

-Ты циничный.

-Я не отрицаю. Циник - что трезвенник. Я трезво размышляю, готовлюсь действовать в реальной обстановке, а быть дураком и жертвенной овцой не собираюсь. Наоборот, хочу понять, зачем мне это надо, в чём мой интерес?

-В чём твой интерес... А не будет интереса, тогда что?

-Кто ты такой, чтобы спрашивать?

-Заранее ищешь пути отхода? Как бросить своих и слинять?

-Ты осторожнее на поворотах, а то в рог получишь.

-По какому поводу?

-А не нравишься ты мне.

-Взаимно, - Платов озлобился. - Ты не просто циник, ты - сволочь, будет выгода - мать родную продашь.

-Приятно слышать высокие слова от просвещённого Вольтера.

В классе самоподготовки вдруг стало душно. По лицу Китаева расплывалась ядовитая саркастическая усмешка. Она появлялась всякий раз, когда его оппонент начинал горячиться, она была знаком его превосходства. Через секунду каким-то непостижимым образом в эту оскорбительную усмешку впечатался жилистый кулак Платова. Голова Китаева резко откинулась назад, он слетел бы со стула, но успел ухватиться за угол столешницы, выражение его лица исказилось, смялось, сменилось недоумением, он не пытался спросить "за что" и только взялся за нос, удерживая кровь. Платов, чтобы не оставалось непонимания, чётко произнёс:

-За Стовбу.

Еле слышимый шелест пробежал по аудитории. Зубатов удовлетворённо крякнул: всё веселее, чем корпеть над электросхемами. Кошелев, наблюдавший эту сцену с самого начала, встряхнул кучерявым чубом, неловко отшатнулся. Антонов ждал продолжения - обстановка в классе явно посвежела. Луговой поморщился от досады: благоразумие в его взводе не приживалось. Чесноков, которого за прямоту звали Честным, с интересом посмотрел на других курсантов: вот так, ребята - не надо накапливать проблемы, их надо решать. И только Волчков, сидевший к спорщикам ближе всех и зубривший устройство бронетранспортёра, заткнув для надёжности уши, даже не заметил, что произошло.

Голова Китаева медленно вернулась в исходное положение, на запрокинутом лице после нескольких судорог снова обозначилась полуулыбка, немного подпорченная красными соплями. Он сдержался и не пытался ответить на выпад Платова.

-А вот здесь ты не прав, дорогой Вольтер, тебе не хватает выдержки и... Чего? Правильно, аргументов. Вместо них - что? Правильно, заурядная грубая сила, - он втянул разбитым носом воздух. - Хм, чужой подвиг к себе примерил? Примерил... Так вот, продолжаю, когда дело доходит до лейтенантского героизма, ищи в предпосылках тупого начальника, кретина, который не разобрался в обстановке. Который не способен командовать. Который его подставил, чтобы не подставляться самому. Этот же командир сделает из него героя, но не в виде реверанса, а потому что аура героизма прикрывает любые просчёты. И преступления тоже. Что, не так?

Платов всё ещё тяжело дышал и не находил нужных слов, молчание неприлично затягивалось.

-Извини, Шура, я погорячился, - выдавил он из себя.

Ему вдруг стало неловко. Грубая сила - бездарный аргумент, а такая очевидная, такая высокая правда о герое-лейтенанте оказалась слишком тонкой материей, Платов не сумел ею распорядиться, она порвалась. Дело не в тупых начальниках - дело в том, что Стовба сам сделал свой смертельный выбор. Костяшки пальцев, белые как бумага, сжимали гранату, они не хотели разжиматься, отпускать спусковую скобу. Как же ему было страшно! Китаев был удовлетворён, но губы всё-таки покусывал, и Платов, понимая, что сказал не всё, негромко добавил:

-Удар за тобой.

-Само собой. Как же иначе? - по лицу Китаева снова ползла неприличная улыбка. - Обязательно воспользуюсь.


Следующим вечером, когда прошло больше суток, перед отбоем Китаев буквально подловил Платова, окликнув его из-за спины. Когда Платов обернулся, сильный удар в лицо отбросил его на спинку кровати.

-Ну ты... - он хотел добавить "козёл" и осёкся, вспомнив вчерашний разговор и свои последние слова, больше похожие на поражение, чем на рыцарское благородство. - Ладно, проехали.

-Теперь мы в расчёте, любезный Вольтер.

Платов терпел наказание, которое сам себе и назначил, волочил свои вериги, и только всплеск эмоций мешал ему почувствовать, как с каждой толикой испытаний становилась надёжнее и прочнее тонкая материя его правды.


* * *


-Рота! Смирно! - Зычно подал команду дежурный по роте и, приложив руку к виску, начал печатать шаг по казарменному паркету навстречу командиру для доклада.

-Вольно! - Отмахнулся Старыгин. - Дежурный, всем построение через пять минут.

-В расположении только три взвода.

-Действуй.

Когда взводы построились в двухшереножный строй, командир роты продолжил.

-Товарищи курсанты, сегодня утром к командованию училища обратились за помощью гражданские. Умирает полугодовая девочка. - Он выдержал паузу, заложил руки за спину. - Слушай мою команду! Всем, у кого третья группа крови, резус положительный, выйти из строя.

Четыре человека, включая Платова и Скратченко, стоявшего с ним рядом, сделали два шага вперёд.

-Да, не густо. - Старыгин подошёл к курсантам, обвёл их оценивающим взглядом. - Надо будет отдать по пятьсот кубиков, по поллитра. Если кто менжует, не заставляю. Хотя... на последнем курсе менжевать поздно. Сами дорогу выбирали. Все готовы?

-Так точно, - прозвучали вразнобой четыре ответа.

-Ясно. На сегодняшний день освобождаетесь от занятий. Все процедуры, всё остальное объяснят в санчасти.

К военным людям часто обращаются, когда нужна кровь. Логика проста, как унитарный патрон, военным крови не жалко, они готовы платить аванс в счёт безликого будущего, в котором их самих будут спасать, вытаскивать с поля боя, с того света. Всему свой срок. Сегодня они молодые, здоровые парни, сегодня они лучшие, а потому отдать свою кровь - не тема для обсуждения, это также легко, как закрутить гусарский ус, лихо вскочить в седло, рассказать анекдот от Ржевского. Ну и бесшабашность никто не отменял; куда без этого? Что же до молодых барышень... Пусть им повезёт, и в трудный час рядом с ними окажутся рыцари своего времени, у которых не то под кольчугой, не то под шинелью скрываются большие горячие сердца. Но, если честно, если без пафоса, курсантов готовят совсем для другого дела, часто по молодости они и сами не догадываются, для чего. И если уж придётся когда отдавать кровь, то целиком, всю...

По этой ли причине или по другим, неявным, что Платов, что Скратченко особенно не раздумывали, как им поступать. Поступай, как должно. Когда эту простую формулу заложили в их головы, они не знали: само как-то вышло, да и готовность действовать всегда отличала военных - ни сомнений, ни вопросов у курсантов не было, тем более, что ротный командир в них не сомневался. Вопросы были у обеспокоенных докторов из детской клинической больницы и у родителей, потому что ребёнку требовалась третья группа, редчайшая. Требовалась срочно. Это жребий, подумал Платов, и если он выпал, то где-то там, в небесах, ему доверяли, на него надеялись. В санчасти курсантов ждал строгий отбор; все оказалось непросто, и ребят, прибывших из других подразделений, отсеяли из-за повышенного уровня билирубина, сказали, "грязная" кровь, не подойдёт. Получив на руки результаты исследований, почти бегом отправились в "Нефтянники", окраинный городской район, там и располагалась эта самая детская больница, где медленно сгорала маленькая человеческая жизнь.

У крошечной Ани тяжёлое воспаление лимфатических узлов, осложнённое воспалением лёгких, таков был диагноз, и шансы выжить у ребенка уменьшались с каждым часом, да собственно, их практически не оставалось.

Услышав эти слова начальника местной терапии, Володя, отец девочки, в растерянности замер посреди коридора, стал заикаться, глотать слова: "...да как же так, ...как же, ...сделайте что-нибудь". Он ещё держался на последнем нерве, а мама Ира, молоденькая худая женщина с большими глазами, скулила, как замерзающий щенок, заставляя всех окружающих чувствовать себя виноватыми. Из этих её больших глаз вдруг покатились горошины слёз, оставляя на распухших щеках долгие потёки туши. Муж попытался её успокоить, схватил за руки, прижал к себе, по его пиджаку неровной дорожкой тоже потекла тушь. Но доктор был опытен в таких делах - Москва слезам не верит - его внимательный ищущий взгляд перебегал то на отца, то на мать, выискивая звено, поддающееся внушению, он осмысленно сказал родителям о худшем, чтобы заранее себя обезопасить. На всякий случай. Когда рушится целый мир, поздно отвечать на вопрос, кто виноват. Что другим беда, ему - работа. Грубо? Никто и не спорит, но собратья по цеху его поддержат, мол, какая профессия, такие и издержки.

После всхлипываний, после всех завываний, закрученных узлом где-то в глубине живота, Ира, наконец, отняла мокрое лицо от мужниного плеча, и повернула голову в сторону, на скрип половицы, словно ей подсказали. Следом за ней доктор и Володя, не сговариваясь, тоже повернули головы и стали долго, сосредоточенно рассматривать парней в военной форме, переминавшихся у синей больничной стены.

-Во-от. Вот они и есть ваш последний шанс.

Доктор был всё также значителен, в его интонации не проявилось ни капли смущения, он продолжал тянуть паузу, он сделал, что мог, и был уже готов торжественно умыть руки. Они пришли, ну и славненько.

-И что теперь?

-Нам осталось попробовать прямое переливание. Здоровая кровь должна остановить воспалительные процессы, она сама по себе лекарство, так сказать, средоточие жизненной силы. Процедура сложная, есть риски несовместимости, поэтому применяется в исключительных случаях. Как раз, ваш случай. Теперь всё зависит от этих ребят. Уяснили?

Странная вещь эта кровь. Живым ручьём она течёт в человеке, как течёт жизнь, она соединяет всего человека в единое целое, собирает, выстраивает все его составные части и частицы. Когда он болен, она заботливо, ненавязчиво питает его собой, своим целительным бальзамом, омывает раны, врачует каждую исстрадавшуюся клетку, спасает её. Она способна влиться и в другое тело, в другую жизнь, и точно также продолжает спасать, забирая и растворяя в себе чужие страдания. Наши древние предки не знали медицины и вместо новомодного слова "иммунитет" говорили проще и понятнее: здоровая кровь.

-Валера, на текущий момент мы с тобой аналог аптечного склада с дефицитными и бесценными медпрепаратами, - Платов попытался смягчить обстановку и толкнул товарища в бок, - врубаешься?

-Врубаюсь. - Скратченко снисходительно оглядел испуганных родителей и бодро продолжил, - а подать сюда накладные и стерильные ёмкости, свежая кровушка к выдаче со склада готова.

-Ир, всё будет хорошо! - Платов, в отличие от доктора, искал звено, нуждающееся в поддержке, и нашёл, - ты посмотри на этого карпатского медведя - крепкий, розовощёкий, ему бы подковы гнуть. Я тоже ничего, да? Здоровый образ жизни, свежий воздух и сметана творят чудеса. По-честному, у нас этой крови вагон и маленькая тележка.

-Ага, цистерна и маленький бидончик, - подытожил его товарищ.

Ира закончила размазывать по щекам слёзы, успокоилась, даже чуть посветлела лицом, на неё смотрели любопытные глаза уверенных, сильных людей, она едва доставала им обоим до плеча и казалась рядом с ними маленькой девочкой, которая, наконец, нашла защиту. Теперь ей было страшно. Вместе с мужем Володей они буквально пожирали взглядами курсантов, позабыв о стоявшем за спиной строгом многоопытном докторе, ощущая, как всколыхнулась их слабая надежда, этот стойкий оловянный солдатик, это зеленый росток, не сдающийся холодам.

-Анечка выживет?

-Родители, вы что? Какие сомнения? Мы победим!

Обещать было легко, как будто в каждом слове пряталась капля духа, и она вливалась в бедных родителей, укрепляя их. Хотелось пообещать чего-то ещё, лишь бы оно сбылось. Ничего не соображая в медицине, они уже знали: верить и ждать - это всё, что дано человеку. Значит, надо верить и ждать.

-Главное, ввязаться в бой, - завершил разговор Платов.

Полчаса нудного ожидания, и вот медсестра несёт из лаборатории контрольные результаты анализов, оба претендента прошли тест на совместимость и были готовы поделиться самым сокровенным. Привезли спящую девочку, маленький комочек жизни, прикрытый пелёнками, детским одеялом, уложили на медицинскую кушетку. Рядом, на соседней кушетке, с закатанным рукавом кителя расположился Скратченко.

-Напрягите руку, работаем кулаком. Так, хорошо. Раньше кровь сдавали? Нет?

-Раньше нет. Это не важно.

Он с сочувствием посмотрел на малышку. Повернутая набок головка с бледной кожей была безжизненна. Черты лица, на котором отражалось страдание, только формировались, но уже несли в себе облик нового человека, который вот-вот подтянется и станет большим. Скратченко вдруг стало неуютно и жутко, что вдруг он не сможет помочь, не хватит сил, здоровья. Или не хватит веры. Перед ним на кушетке не по росту лежал Человек, такой же, как и он, только очень-очень маленький.

-Девочка - это наша забота, а Вам нельзя волноваться, Ваше дело - кровь, закройте глаза, думайте о приятном, расслабьтесь...

И почему нельзя волноваться? Как же тогда жить?

Платов заходил в кабинет вторым, но свои пятьсот кубиков он отдал уже в резерв, в банк крови, поскольку запас есть запас, он должен быть всегда на все случаи и случайности. Есть ещё завтрашний день, и он тоже попросит кровь, хуже, если прямо с утра...

По завершении процедуры новых доноров немного штормило, но держались они молодцом и даже пытались бестолково шутить.

-Ну что, Валерьян, ты пьян?

-Как фортепьян, - Скратченко вяло прикрыл глаза, ему хотелось на что-то опереться и больше не отвечать на дурацкие вопросы.

Вчетвером они ещё долго сидели всё в том же синем больничном коридоре в жёстких неудобных креслах для общественных мест. Курсанты привычно ждали, прикрыв глаза; родители нервничали, ёрзая, вскакивая с кресел, расхаживая по коридору, они никак не могли прийти в себя... Ожидание тянулось. Минут через сорок или больше подошёл тот самый прагматичный доктор, успокоил, сказал, что переливание прошло успешно, температура у девочки снижается, она спит. Потом неловко улыбнулся и вдруг, нарушая собственные каноны, игриво, не по-медицински произнёс:

-Родители, да не переживайте вы так! Всё будет хорошо.

-Всё когда-нибудь будет хорошо, - вполголоса проговорил Платов. - Надо только дождаться.


На улице, сырой от мартовской слякоти, несмотря на ранние сумерки, было тепло, уютно, фонари рассыпали праздничный желтый свет, в воздухе угадывались запахи начинавшейся весны.

-Ребята! Вы такие! Вы такие...

Володя, молодой отец, полный решимости и страха прибежал вчера в соседнюю военную санчасть, единственное место, где могли помочь ребёнку, а теперь в растерянности забыл все слова, что рассказали бы о смятении в его маленькой душе. Он сам только год назад вернулся из армии, и когда стало нестерпимо тяжело от бессилия, бросился к своим, к военным, потому что, кроме как у своих, помощи искать было негде... Он предчувствовал что-то ещё, что-то важное, что есть люди, которые приходят и спасают... Которые придут и спасут - у них такая работа. Так устроен мир, он должен быть так устроен! И вот они пришли. Их надо благодарить, боготворить, стоять на коленях... Он просто не знал, каким должно быть его "спасибо", чтобы в нём уместились все его мужские рыдания.

-После такого дела надо бы подкрепиться, - Володя вопросительно и даже виновато посмотрел на курсантов; главное, чтобы они не отказались.

-Решено, - Ира давно взяла себя в руки и теперь смело командовала сама, - идём в ресторан, будем обедать.

-Настоящий курсант от обеда, от усиленного обеда, а также от усиленного ужина никогда не откажется, - сказать другого Скратченко и не мог.

В ресторане после салата "оливье", после мяса по-французски много и тепло говорили о детях, о малышах, поднимали бокалы с красным вином за здоровье Анечки, за счастливое будущее, потом благодарные родители вручили парням конверты с первыми снимками любимой дочки, со своими адресами, телефонами и стали неловко прощаться.

-Я всё боялась спросить. - Вдруг произнесла Ира, - но не могу вот так, молча распрощаться с вами, всё-таки спрошу. Людей вокруг много, а помощь пришла от вас. Скажете, случай? Нет, я так не думаю. Мы вот с Володей немного узнали вас и понимаем, что вы в нашей жизни не случайны. Пришли, как с неба по белой лестнице и принесли в руках жизнь.

Она вдруг глубоко вздохнула, её глаза мгновенно стали мокрыми, и она бы зарыдала, если б муж вовремя не взял её за плечи.

-Как же вы нашли нас? - Эти слова она проговорила тихим, почти молитвенным голосом.

-Да легко, - заулыбался подвыпивший Скратченко, готовый ещё раз рассказать, что все люди - братья, что им всем повезло, и они встретились, но Платов его одёрнул, почувствовав, насколько сложен вопрос.

-Ира, ну, во-первых, мы обыкновенные люди. А я убеждён, обыкновенные люди - это и есть хорошие люди, значит, нас много и вместо нас мог прийти кто-то другой.

-Нет-нет, - она встрепенулась, взмахнула рукой, а потом приложила её к груди, - я точно знаю.

-Как вам объяснить... Мы - военные, у нас совершенно другая жизнь, не похожая на вашу. Нас готовят защищать Родину, но никто не может объяснить, что она такое, наверное, у каждого родина своя. Так и получилось, что сегодня Анечка - это и есть наша родина, а за неё и кровь отдать не жалко. Вот такая выходит математика.

-Логика, Иван, логика. Умеешь ты загрузить, это точно. - Скратченко вальяжно похлопал его по плечу, посмотрел на смущённых родителей. - На самом деле Старыгин, наш командир роты, приказал, и мы пошли, а приказ... Короче, приказ - это святое.

В училище возвращались уже с первыми звёздами. Перед КПП Скратченко достал из внутреннего кармана кителя увольнительную записку, выписанную на двоих, заодно заглянул в свой конверт.

-Слышь, Иван? А в конверте не только адрес и снимки.

-Деньги? Я почему-то сразу об этом подумал. Зря они так. Мы же от всего сердца, так же ведь?

-В данном контексте так и есть. От всего сердца. Что делать будем?

-Думаю... - Платов поиграл морщинами на лбу. - Думаю, что возвращать неудобно, как ни посмотри, обидятся.

-Да, неудобно, они хотели нас отблагодарить.

-Тогда давай так, на эти деньги мы купим Анечке большого медведя.

-Ага, карпатского. Каким ты меня и представил.

-К слову пришлось, не обижайся, да и что я могу поделать, если ты такой здоровый. И теперь Анечкина сибирская кровь перемешана с твоей...

-Медвежьей, - Скратченко сдавленно, с грохотом засмеялся, почти до мокрых глаз.

-...волынской, так и быть.

-Теперь у девчонки есть десяток-другой моих непогрешимых генов, прошедших строгий многовековой отбор.

-Непогрешимых, говоришь? - И не дожидаясь ответа, продолжил. - На самом деле генов в крови нет. Увы...

-Всё-то ты знаешь. А как же понимать "братья по крови"? Это же гены, основы, так сказать, слившиеся воедино. У нас старики на Волыни говорят, что кровь веками хранит память своего народа.

-"Братья по крови" - метафора, вроде как вместе навсегда, и в беде, и в радости. А старики ваши правильно говорят. Чтишь веру, обычаи своего народа, чтишь его историю - значит, свой. А передаются они в семье, от отца к сыну, поколениями, получается, что "с кровью".

-Ещё они говорят, страна и родина - не одно и то же.

-Вот ты загнул, - Платов изучающе оглядел своего визави, - надо ещё понять, что ты сейчас сказал.

-Я думал, ты все ответы в словарях подсмотрел, - Скратченко растянул губы в улыбке, зная патологическую книжную страсть приятеля к познанию всего, что под руку попадется. Эта страсть приобретала особенное значение, когда Платов вдвоем с Куприным вытягивали взвод на семинарах и контрольных занятиях.

-А вот и подсмотрел. Если родина - это моя хата с краю при набитых закромах в то время, когда страна голодает... Тогда точно, разные вещи.

-Нет, старики что-то другое имели в виду, - по лицу Скратченко всё ещё блуждала хитрая улыбка провокатора.

-Удельные княжества в своей истории мы проходили, если ты об этом. Добром не кончилось, побили всех князей поодиночке, не стало Руси. Кстати, интересная поговорка. Почему хата - ни изба, ни дом? Спроси у ваших стариков, может, знают? - Платов загадочно, с иронией посмотрел на товарища.

-Я и сам знаю, - тот самолюбиво приподнял плечи. - Потому что поговорка украинская.

-Украинская, так украинская, тебе видней. Только надо выбирать, либо "братья по крови", либо "моя хата с краю". Не вяжутся они. Тот, кто с краю, никому не будет братом. Согласен?

-Ну, согласен.

Скратченко чувствовал, что попал под обаяние чужой мысли и уже не мог ей противиться. Она то строилась сухой логической цепочкой, то стелилась тропинкой, бегущей к реке, где мальчишки, начитавшись про мушкетеров, клялись друг другу в своей первой дружбе.

-Случись что, не каждый родственник вступится за тебя. Вот и выходит, что брат по крови - это больше чем брат. По пролитой крови... Уразумел? Постоим "за други своя", душу положим, а кровь тут при том, что за своих ее и пролить не жалко, так ведь, Валера? Сегодня, между прочим, мы с тобой пролили кровь за своих. Тебе повезло, ты точно знаешь, кому спас жизнь. Невинному младенцу, ангелочку. Когда грехи тебя к стенке припрут, это зачтётся. - Платов смотрел на Скратченко и уже не пытался улыбнуться.

-Мне крови не жалко, я ещё столько же могу отдать, да прямо сейчас! - Скратченко вызывающе поднял подбородок.

-Эт по-нашему, настоящий русский солдат. Ещё Суворов говорил, сам погибай - товарища выручай.

-Я - украинец, - как-то, между прочим, снова бросил Скратченко.

Платов не видел больших различий между собой и своим приятелем, ну разве что нос у того был прямой и тонкий, и ума несколько меньше. Ну и что? Все мы разные. Но то, что Валера второй раз подчёркивал свою "местечковую самость", его удивляло. Какая разница, из какого ты народа, если родился в Советском Союзе и служишь в лучшей армии мира? Что-то он упускал в своих мыслях и, вероятно, это было что-то важное.

-Ну да, украинец, никто и не спорит, только группа крови у нас с тобой одинаковая. Такая вот история... А медведя завтра купим. Лады?

-Лады, как скажешь.


* * *


Полковник Норовитов, начальник кафедры тактики, знал толк в выпивке, хотя это слово ему бы точно не понравилось. Он разбирался в коньяках, в винах, был их утончённым ценителем и мог бы долго рассказывать об этом в кругу коллег, если бы коллеги интересовались историей коньячных домов, сортами винограда или хотя бы затянувшимся жарким летом в Токайской долине. Оставалось общаться с курсантами, но они были только слушателями.

-Товарищи курсанты, - бархатистый голос полковника был обманчиво мягок, - заканчивается период вашего обучения, дальше - период становления. Помимо профессиональной подготовки вы должны быть хорошо образованы, воспитаны, иметь широкий кругозор, ну, и быть немного гусарами, куда без этого... Иначе высокое звание офицера будет только приложением к диплому. Вам предстоит увидеть целый мир. Это, конечно, в зависимости от работы извилин в ваших головах и от проявленной воли. В любом случае вам завидуют.

Высокий, крупного телосложения полковник был монументален, каждое его слово звучало убедительно, чётко, как будто он работал диктором на радио. Вдобавок он и сейчас не снимал хромовых сапог, хотя имел полное право носить туфли, и это придавало его облику особый вес и законченность. Заложив руки за спину, Норовитов медленно шёл вдоль рядов кресел аудитории, и в такт размеренной речи каблуки его надраенных сапог издавали негромкий стук по паркету.

-Вы только подумайте, сколько военных атташе, сколько их помощников представляют нас в разных странах мира! В одной только Индии восемь или десять офицеров. Почему бы и вам ни разгуливать в белых костюмах где-нибудь в Нью-Дели по главному посольскому проспекту?

Он иронично улыбнулся, а по аудитории прошелестели возгласы одобрения. Кто-то даже успел представить себя военным дипломатом - романтично, это вам не пехотная стезя командира взвода. Но ведь каждый атташе тоже с чего-то начинает?

-Товарищ полковник, а они там и в шортах разгуливают?

-Курсант Китаев, в Советской армии нет такой формы одежды. И чем Вас белые брюки смущают?

-Да нет, я в порядке дискуссии.

-У нас сегодня лекция, а не дискуссия. Слушайте, вникайте, делайте пометки.

-Товарищ полковник, а Франция как вариант?

-Ход Ваших оптимистичных мыслей понятен, курсант Волчков, но для начала надо французский освоить. Как у Вас с этим? Parlez-vous francais?

-Никак нет, товарищ полковник, но если будет надо, выучу, - подумав немного, Волчков добавил, - со словарём. Для начала.

-Этот всё вызубрит ради карьеры, - послышалось из глубины аудитории, Норовитов сделал вид, что не расслышал.

-Ну тогда уточню. Те, кто владеют французским, обычно подвизаются не во Франции, а на арабском Востоке. Это так, к слову. Товарищи курсанты! - Тут же захлопали сиденья кресел, курсанты поднялись. - Что вам действительно потребуется для продвижения по службе, так это образцовый внешний вид. Слушай мою команду! Носовые платки к осмотру!

Курсанты, переглядываясь, расстёгивали пуговицы кителей, доставали эту малую принадлежность своей формы. Они уже привыкли к чудачествам начальника кафедры, на прошлой неделе они вот также предъявляли к осмотру расчёски, месяцем раньше - подворотнички. Норовитов же неторопливо переходил от курсанта к курсанту, проверяя выполнение команды, и не делая замечаний, разве что иногда критически приподнимал бровь. Рядом со старшим сержантом Луговым он остановился, покивал головой и удовлетворённо хмыкнул.

-Заправиться. Садись. Я, конечно, не старшина, а то подумаете, черт-те что. Но я ваш старший товарищ и обращаю ваше внимание на важнейшие элементы подготовки офицера. Кто скажет, почему армейские носовые платки не цвета хаки, а белые? За правильный ответ хорошая оценка на годовом экзамене автоматом.

-Разрешите доложить, - поднял руку Куприн.

-А-а, Куприн. И не сомневался. Но Вас от экзамена освободить не могу. Цена вопроса для Вас недостаточна. Кто ещё хотел бы ответить?

Соперничать с Куприным никто не стал, и Норовитов ему кивнул: "Давай!"

-Носовые платки имеют белый цвет для того, чтобы их чистота не подлежала сомнению, была очевидной.

-Именно так. Но что показала проверка? Впрочем, оставим это, - полковник поморщился, - пора взрослеть. Кстати, в царское время юнкера учились три года, в чине подпоручиков отправлялись командовать войсками. Взрослели. Вы бы уже давно тянули командирскую лямку на границах империи.Как вам?

Посмотрев на часы - до конца занятий оставалось пару минут - он облокотился на кафедру и всё тем же бархатистым голосом продолжил:

-Ваша служба в самом начале, в ней всё возможно. Вспомните когда-нибудь добрым словом полковника Норовитова, своего наставника, и привезите для его коллекции бутылочку вина из страны пребывания. Вам это ничего не будет стоить, а я буду отмечать на карте мира, где служат мои бывшие курсанты. В ООН на сегодняшний день сто пятьдесят шесть стран, согласитесь, хорошая может выйти коллекция. А мне, к тому времени старому полковнику, будет приятно, что меня помнят.

Закончив с сантиментами, Норовитов встал в свой полный гренадёрский рост, одёрнул китель, чуть приподнял подбородок.

-Товарищи офицеры!

Ошеломлённые неожиданным обращением, снова захлопав сиденьями кресел, курсанты четвёртого курса быстро приподнялись, принимая положение строевой стойки. На лице полковника погасли все эмоции кроме одной, той, что обычно отражает собранность и принятое решение.

-Привыкайте. В офицерском собрании не подают команду "смирно". А свой новый статус вы уже заслужили. Вот только сиденьями хлопать не стоит, - он саркастически улыбнулся, - не эстетично. Ну и в завершение занятия. Товарищи офицеры, а кто из вас знает, почему у офицера царской армии носовой платок был не только свежим, но и накрахмаленным? - При этом Норовитов выразительно посмотрел на Лугового и сам же продолжил: - Чтобы удалить случайную соринку из глаза своей барышни.


Как Платов оказался в её постели, он не помнил. Был уютный вечер, задушевный разговор, портвейн "Кавказ". Неужели всё дело в портвейне? Нет кителя, нет галстука, нет ботинок. Когда он успел всё это снять? Подозрительно расслаблен брючный ремень. Горячее лицо девушки прикасалось к его лицу, к губам, невнятный шепот щекотал правое ухо. И это было чертовски приятно, это завораживало...

Костя Луговой об этом не просил, да он вообще ни о чём не просил. То, что Лена, его бывшая подружка, до смерти надоела ему своими воздыханиями и настойчивостью, он не скрывал, более того - он не видел выхода, не знал, как от неё избавиться, потому что каждое воскресенье она неотлучно ждала его на КПП, как в засаде. Костя же со своей тонкой душевной организацией не мог ей высказать всё, что следует в таких случаях, не мог отказать. Ситуация была не только странная, но дикая, не парень бегал за девушкой, добивался её, а наоборот. В книгах о таком не писали. Как не помочь товарищу в трудную минуту, особенно в щекотливом женском вопросе, но частная инициатива, как оказалось позже, может завести далеко. Девчонке надо замуж, это ясно, как белый день, есть такая проблема в двадцатилетнем девичьем возрасте. Может быть, и не проблема вовсе при хорошей фигурке и смазливом личике, вопрос всегда в чём-то другом - например, кто у неё будет целью? Своей целью она выбрала Лугового, как будто наверняка знала, что он и есть самый лучший парень среди всех парней Центрального района Омска. Но он был лучшим не только для неё, но и для своих друзей. Платову, добровольному помощнику, всего-навсего нужно было отвлечь на себя внимание и понять, в какой момент следует остановиться - не получилось, флюиды оказались сильнее, аромат рижских духов, опять же вкус портвейна на языке.....

Лена-Леночка... Когда она наклонялась над ним, заглядывая в глаза, приоткрывая губы, округлости груди с упругими сосками, выбивавшиеся из-под сорочки, приближались, пленяли воображение. Как хороша была эта белая грудь, сильная, податливая, горячая. Это уже не воображение; он опрометчиво выставил ладони, чтобы защититься..., и ощутил эту атласную прелесть женского тела. Кажется, она готова, она не остановится, но с Костей они об этом не договаривались. Вдруг пройдёт две-три недели, и он передумает? С другой стороны, кому и когда это мешало? В памяти возникла физиономия друга с его фирменной открытой улыбкой (дерзай, парень!) и пропала... У неё под халатиком, под шёлковой сорочкой ничего не оказалось, да и откуда? Осторожно, чуть касаясь кожи, он провел рукой по бедру. Это её ударило током или его? Потянул её к себе, медленно вбирая ноздрями запах, замер. В ответ она порывисто, жадно прижалась к нему, и вместо выдоха он выдавил из себя стон. Вот кошка! Зачем она так хороша... Костя-а, брат, извини, я не хотел, честно, не хотел, это выше моих сил. О-о, зачем столько ненужных мыслей... Розовый омут окутывал, обволакивал, тащил в пропасть, что от глагола пропАсть, на самое дно. Это то же самое, что потерять сознание.

Да... Да... Да...

Не-е-ет... Надо бежать...

Поздно...

Свет настольной лампы под жёлтым абажуром отбрасывал нечёткие тени, скрадывал тёмные углы комнаты. Неслышно отщёлкивал секунды электрический будильник. Они лежали без движения, провалившись в простыни, в тёплую тишину, ощущая полуночную негу. Мир изменился или всё тот же? Сразу и не поймёшь. Наконец, Платов решился заговорить первым.

-Ну, и зачем ты это сделала?

-Я? - Женский голосок с ноткой сладкого томления отказывался признавать очевидное.

-А кто же? Вот же плутовка.

-Все женщины немного плутовки, но ведь тебе же понравилось. Мур-р-р... Мы могли бы встречаться. И ты, как честный джентльмен, - она легко и беззлобно засмеялась, - должен будешь на мне жениться.

-Господи, Ленка, какая ты дурочка, - ему тоже было весело, - зачем тебе курсант? У нас же впереди только служба и ничего кроме службы.

-Как зачем? - Почти возмущённая она приподнялась на локотке, обдав его горячим дыханием. - Кто-то в рабочем районе, в "Нефтянниках", всю жизнь прозябать будет, а кто-то через три месяца по Германии гарцевать в красных лампасах. А он говорит, служба... Я вот уже готова к такой службе.

-Лен, жизнь, она... Она совсем другая, - он озадаченно смотрел на свою подружку, - в ней нет простых решений.

-Ванечка, не усложняй, - она продолжала улыбаться, но уже только губами - Все решения простые, я точно знаю. Германия, Европа, это же другой мир, там всё по-другому. Я слышала, там такие красивые сервизы продаются...

-Германия - здорово, почти мечта, а если это будут девственные монгольские степи с табунами диких лошадей, с пыльными бурями и немытыми аборигенами, не думала? Едешь день, другой, едешь-едешь, а степь всё не кончается, только пыль стелется шлейфом.

-Степи? Какие степи?

-Обычные, до горизонта. Лен, а если завтра война? - Он впервые высказал это вслух, и это было больше, чем случайная мысль, просто теперь неожиданно она пришлась к месту, надо было "дожать" девчонку до конца, отрезвить. - Мы пехота, у нас впереди Афганистан, без шуток, а там, сама понимаешь, как придется. Ты хоть что-то слышала про ограниченный контингент?

-Костя мне ничего об этом не рассказывал, - она поставила наивные глаза, кокетливо надула губки, не расслышав своих собственных слов, - а это что, серьёзно?

-Конечно, серьёзно.

-Тогда, - она немного подумала, нахмурилась, сморщив лобик, - тогда как верная жена, я буду ждать мужа с фронта.

-Кого, меня или Костю?

-Тебя, - она потупила глазки, - у меня с Костей такого не было.

-Ладно, поговорили. - Он осторожно вздохнул. - Что дальше собираешься делать?

-Я? Ну, не знаю. Давай будем делать вместе, только теперь я сверху... Так ведь мой котик, да? Мой самый нежный котик? - Она снова стала ласкаться, исправляя непростительную ошибку.

-Значит, уже котик, - он хмыкнул. - Так что дальше?

-Мур-р-р, - Лена положила голову ему на плечо, провела мягкой ладошкой по груди, по животу до самого низа, - это всё надо повторить, мур-р р...

Она и вправду мурлыкала, не торопясь отвечать на глубокомысленный вопрос про "дальше". Что там крутилось у нее в голове, она и сама не очень соображала, но интуиция подсказывала, было бы неплохо заполучить этого Ванечку. Кажется, он хороший.

-Ну, я не об этом, - он ещё пытался себя контролировать, хотя какой к чертям контроль, когда первобытный зов плоти становился сильнее рассудка.

-А я об этом.

-Погоди, погоди же... успеем. Ты ничего этим не добьёшься.

-Уже добилась, - она продолжала мурлыкать, - ты только Косте ничего не говори. Зачем ему?


* * *


Класс самостоятельной подготовки был тесноват, но более всего подходил, чтобы отгородиться от остальной казармы, гудевшей десятками голосов и топотом сапог.

-Закрывай дверь, нечего посторонним нас слушать.

-Да, надо самим разобраться.

-Ну что, все в сборе? Начинаем что ли?

Наконец, когда все уселись, когда закончили скрипеть стулья и табуреты, Волчков, секретарь взводной комсомольской организации, насупил брови, как он любил это делать в ответственные моменты, прокашлялся.

-Большинство в наличии. Кто за то, чтобы комсомольское собрание открыть?

-Подожди, Колян, - встрепенулся Кошелев, - замполита позовём?

-Токарева? - Оборвал его Антонов и продолжил, сложив руки на груди, - вот он и есть посторонний, не поймёт.

-А ротный?

-У нас что, коллектива нет? Или разрешение нужно?

-Обойдёмся без офицеров. Это наш вопрос, - поддержал Антонова Платов.

-Ну, так что? Кошелев, ты как? - Тот неуверенно поднял руку, и секретарь облегченно произнёс: - Единогласно. На повестке дня сегодня один вопрос: персональное дело комсомольца Кульчицкого. Начинаем официальную часть. Суть дела изложит комсомолец Якубов.

-Короче, пацаны, то есть товарищи комсомольцы, суть такая.

-Да всё мы знаем, - Китаев лениво поднял брови, - давай к делу, Игорёк.

-Что ты знаешь? - тот ударил себя кулаком в грудь. - Что у меня вот тут, ты знаешь?

-Порядок-то должен быть, - секретарь растерянно развёл руки.

-Ну, так я продолжаю. Короче, мне мать на костюм и вообще к свадьбе прислала триста рублей, я их оставил в каптёрке у Зёмы. Кульчицкий видел, куда я положил деньги, ну так я и не думал, что надо скрываться, что он украдёт. Ладно, был бы чужой. Западло это...

-Якубов, можешь не выражаться? На собрании всё-таки.

-Короче, он мне не друг. Я его презираю.

-Ты закончил?

-Нет, не закончил, - он зло посмотрел на своего обидчика, - спасибо Косте Луговому, помог найти вора. Взяли с поличным, без обмана - в подкладку кителя деньги зашил. Всё продумал, сволочь. Такому не место в комсомоле. Вот теперь всё.

-Комсомолец Кульчицкий, тебе слово. Отвечай.

-Я виноват, - он смотрел в надраенный мастикой паркетный пол, поднимать глаза было некуда, - поддался соблазну. Деньги. Лежат. Почему бы их не взять? Я не удержался.

-Из казаков? - Вдруг спросил Луговой.

-Какая разница?

-Ты говори, раз спрашивают.

-Ну. Из казаков, из уральских.

-Воровское племя, - оскалившись, пробурчал Зубатов.

Луговой резко обернулся на реплику и не нашёл слов.

-Если ты не в курсе, - он снова бросил взгляд на Кульчицкого, - я тоже из казаков, из кубанских. Что ж ты собратьев своих на позор выставляешь?

-Я сам за себя.

-Не угадал, ты не на хуторе, каждый казак за свою неправду на казачьем кругу отвечает.

-А где тут круг? Советская власть казачью вольницу упразднила, - Кульчицкий позволил себе усмехнуться.

-Пока я здесь замкомвзвода, мой взвод и есть круг. А вольница здесь ни при чём. Кое у кого нет ни совести, ни чести.

Взять чужое - то же самое, что предать. Как в давние времена - возьми свой хабар, свой трофей в бою, рискни головой, но крысятничать - это не по-казацки. Луговой не ругался, он вообще не умел ругаться, а его вкрадчивый голос вкупе с полуулыбкой действовал безотказно, убеждал. Это как талант - ему доверяли. Луговой смягчился, на его лице отразилась тень снисхождения. Наверное, он бы простил отступника, если б дело касалось только его лично, но он командир, и значит, не свободен.

-Игорёк Якубов хочет добавить, - Волчков посмотрел на инициатора собрания, на скулах которого неустанно играли желваки. Тот хотел большего: расправы, оскорблений и обсуждением никак не удовлетворялся.

-А что добавлять? У древних персов руку за воровство отрубали.

-Га-га-га, Москва точно одобрит, голосуем, - Зубатова в его порыве никто не поддержал, и он нехотя угомонился, озираясь по сторонам, ища, на кого бы тут опереться.

-Вот идиот.

-Поактивнее, товарищи комсомольцы, как-никак судьба человека решается.

-Вовчик уже подумал, во что вляпался, по нему видно, как он переживает, - Кошелев его защищал, хотя если спросить, зачем он это делает, вряд ли бы ответил. Голосовать за исключение Кульчицкого из комсомола, поднимать руку он не мог, ему было страшно вершить чужую судьбу.

-Какой он тебе Вовчик? - Зло бросил Якубов, уставившись на Кошелева исподлобья, - вора хочешь оправдать?

-Ты не понял, Игорь, я его не оправдываю. Ты прав, никто не спорит, просто всё меняется.

-Ты что-то вокруг да около... Простить что ли? - Он поднялся со своего стула, развёл руки, оглядывая собрание.

-Я так думаю, что Кульчицкий свою судьбу решил сам, без нашей помощи. У него был выбор, когда он позарился на чужие деньги. Брать или не брать? Вот в чём вопрос.

-Га-га-га, у нас свой Шекспир!

Платов отмахнулся от Зубатова, как от злобного комара, и с любопытством посмотрел на взводного ренегата. В его стриженной голове мысль о краже не умещалась, но человека почему-то было жаль и в этом он до крайности походил на своего друга Лугового. Возможно, больше никогда Кульчицкий так не поступит, руки будут гореть от прикосновения к чужому. Платов усмехнулся, подумав о персах, ну правильно, будут гореть, если ему сейчас не простят. А если простят... В том-то и дело, если простят, его судьба решится совсем по-другому.

Чесноков, сидя рядом с окном, давно и мечтательно смотрел во внутренний двор. Там в тенистых местах ещё держались островки серого снега, набухали первые тополиные почки, там же рота второго курса готовилась к выходу на полигон.

-Что-то жарко у нас стало, товарищи комсомольцы, охолонуть бы.

Он приподнялся со стула и приоткрыл форточку, впустив в учебный класс свежий воздух, сквозняк, а вместе с ним заоконный весенний гвалт, сквозь который прорывалась ротная строевая песня. "Священные слова "Москва, за нами!" Мы помним со времён Бородина...", - старательно, под строевой шаг выводил запевала.

-Ну вот, и скажи, Честный, что ты об этом думаешь.

-А что тут думать? Всё просто. Кульча, ты - вор, и как мы в одном взводе служить будем, не представляю. Это невозможно. Так что, ты не обижайся на ребят, этого никто не понимает! Впереди лейтенантские погоны, и вот представь: офицер и - вор... Как это вообще можно связать?

-Честный! - Попытался оправдаться Кульчицкий.

-Ты опоздал, - перебил его раздражённо Чесноков.

И Кульчицкий вдруг понял, что обратной дороги для него нет, что ни начальник училища, ни командующий округом, ни даже министр обороны его не спасут, не они решают его завтрашний день, а вот эти сопляки, равнодушно взирающие на его унижение. Он одной рукой мог бы придавить любого из них, он был коренастым, жилистым, с широкими крепкими ладонями, но сегодня они оказались сильнее. Как так вышло? С Якубовым получилось глупо, дружили ведь. Чёртовы деньги. В своей сельской глухомани он никогда не видел столько четвертных, новых, хрустящих, только из банка. От бессилия он заскрежетал зубами, но тут же необъяснимо, помимо его воли, на ресницах навернулись слёзы. Жизнь проиграна, жизнь! Он вдруг рухнул на колени посреди комсомольского собрания на этот надраенный, на этот сверкающий паркет так, что все невольно от него отшатнулись.

-Ребята! Простите!

-Повинную голову меч не сечёт, - продолжал убеждать себя Кошелев.

-Встань, Кульча, это дела не решит. Прими, как есть, - Чесноков оставался мрачным и твёрдым.

-Ребята!

Над взводом, над комсомольским собранием повисло неловкое молчание. Его услышали, ему сочувствовали, зерно сомнения запало в душу каждого из тех, кого Кульчицкий считал сопляками. Но если человек, каждый в отдельности, слаб, то каковы они, все слабости, соединённые вместе? Каковы все те недооценённые им люди?

-Игорёк. Якубов. - Из дальнего угла комнаты подал голос Стародубов - Ты настаиваешь?

-Старый, и ты туда же. Коней на переправе не меняют.

-Ребята, я прошу вас!

-Кульчицкий, ты на всех смотрел свысока, - высказался Китаев, на этот раз он брови на лоб не задирал, - а что теперь случилось? Тебе не верят. Ты что, не понимаешь? Хватит на жалость давить, вставай. Я, знаешь, тоже иногда на некоторых свысока так посматриваю, недоумки везде встречаются - но воровать? Извини, ребятам неловко, что ты в нижней позиции. Мы нормальные парни, нам этого не надо.

-Куприн, скажешь что-нибудь? - Волчков в нерешительности оглядел взвод, оттягивая голосование, и остановился на единственном взводном либерале. - Дело-то важное.

-Что ты хочешь услышать? Всё уже сказано. Кульчицкий устраивает сцены раскаяния, а мы, типа бессердечные, не понимаем его душевных терзаний. Или наоборот - сердобольные зрители в финале драмы должны прослезиться, понять свою ничтожность. Извини, приятель, - он посмотрел на Кульчицкого, - не получится. Пора завязывать с этим фарсом. Я, конечно, не Достоевский, не Толстой, но по сюжету зло должно быть наказано. Ты сам выбрал эту роль.

-Ну, кто ещё скажет?

-Короче, голосуем, хватит уже.

-Давай, Колян.

-Товарищи комсомольцы, - Волчков провёл рукой по влажному лбу, снова огляделся, надеясь увидеть что-то, что всё изменит, остановит, - поступило только одно предложение... Кто за исключение из комсомола ...

Кульчицкий всё так же стоял на коленях. А над ним поднимались двадцать четыре руки его бывших товарищей, они хотели, чтобы он стал изгоем.


* * *


Драка с Кошелевым никак не начиналась. Волчков был спокоен, осмотрителен, сосредоточен, он переминался на расставленных ногах, поводя покатыми плечами и подтянув руки к подбородку, готовый ударить соперника, сбить с ног, добить, увидеть недоумение на его лице. Но было у парня и слабое место, оно заключалось в том, что он по-прежнему был слишком рассудителен и сейчас думал о последствиях и совсем не думал о победе.

Кто-то должен быть первым, развести путевые стрелки, чтобы локомотив сорвался с рельс, вагоны налетели друг на друга, опрокинулись, ломая сцепления, рамы, теряя и корёжа груз. И еще - нарушая график движения. Коля Волчков не мог себе этого позволить - нарушить график. А значит, и первым он быть не мог.

Из-за чего они вскипели, поссорились, было неважно, причины могут быть любыми, даже та девчонка, с которой они вчера познакомились, и которая им обоим понравилась, могла быть причиной. Но многими поступками парней движет обида, вот она в этот раз и сработала, как капсюль-детонатор. Кто из них придурок, не достойный женского внимания, или дёрганный псих, разобраться было сложно. В чём-то они друг друга стоили, сидели в засаде, ожидая своего звёздного часа и лейтенантских погон. И всё бы ничего, могли бы разойтись, усмирив самолюбие - в каждом человеке есть что-то, над чем можно посмеяться, но... публично? Ещё вчера, да и сегодня утром они были друзьями - а тут выходит, не было никакой дружбы, и это было самым большим разочарованием для обоих, и девчонка вчерашняя здесь ни при чём, хотелось просто выплеснуть накопившееся зло. Кошелев, в силу взвинченного характера, не стерпел обиды, его кредо - сначала делать, потом думать - сработало на сто процентов. Вот теперь он и думал, как выйти из ситуации, но выхода не видел, поскольку Колян - боксёр, настроен серьезно, даст в нос, не промажет, юшка сразу потечёт, опозорит до конца дней. Волчков и сам знал, что он сильнее, что шансов у него раза в два больше, надо только выбрать момент и провести двоечку. Вот только потом будет гауптвахта, ротный пять суток точно обеспечит, и вдобавок будет испорченная характеристика, которую в канцелярии аккуратно вошьют в личное дело.

Кошелев набычился, прикрыв глаза длинным, разметавшимся чубом. Он был неумён и несмел, топтался на прямых ногах, покрывшись красными пятнами, но вокруг столько народа, что отступать ему было некуда. Всем весело, все ждут продолжения и ржут, и откровенно подначивают, вот подошёл и сержант Чесноков, этот, наоборот, неулыбчив, насупил брови, не нравился ему этот цирк. Они оба его подчиненные, это давало ему повод ещё больше их не любить за постоянные сомнения и неуверенность. Какие к чёрту сомнения, если через полгода ты станешь офицером?

-Ну давай, давай! Чего топчетесь? Юрец, правой в нос, ты выше, ты подвижней, не ссы...

-Ему давно пора навалять. Много думает, ещё больше пишет. Дело надо делать.

-Да бей ты, будь мужиком!

Если Кошелев ударит, Волчков разозлится по-настоящему, будет бить, отутюжит кулаками. Но лучше бы Колян уже ударил. Он крепкий, развитые плечи, спина. Если он вложится в удар как следует, будет не стыдно отлететь метра на два и признать поражение, ну хотя бы по очкам. Но в том-то и дело, что Колян медлил, пауза слишком затянулась.

-Ну давайте уже по-быстрому тырц, тырц... На самоподготовку пора.

-Из-за чего свара?

-Да он его придурком назвал.

-Похоже, придурок и есть.

-Ага, задолбали топтаться.

-Эй, два барана, сцепились тут рогами, пора уже, народ скучает. Колян, снизу в челюсть. У тебя получится

Наконец, Чесноков, походив кругами, не выдержал и сделал всё сам. Первым попал под удар Кошелев, ему досталось крюком справа. Точный стремительный выпад отбросил его на табуреты, как он и мечтал. Другому, Коляну, прилетел прямой в нос, но тот попытался закрыться и поэтому устоял. Никто из них так и не попытался ответить обидчику, своему сержанту.

-Слабаки, - сухо сплюнул он под ноги...

Громче всех, возбуждённо и радостно отреагировал Зубатов.

-Чуваки, отличная драка, приходим в себя, приходим, продолжаем. Бокс, бокс! - Он откровенно издевался, комментируя обоюдный конфуз и открыто нарываясь получить от обоих, уж его-то они точно не стали бы долго обхаживать: унижения не прощают. Раздосадованный Чесноков, уходя от места потасовки, несильно задел его плечом:

-Стебаешься, Скалозуб? А по зубам хочешь? Афоризм, однако, - глаза Чеснокова были злыми, а по губам ползла недобрая улыбка, он был готов ударить и Зубатова, но уже совсем по другим мотивам.

-Да ладно, я так.

-Честный, тормозни, - окликнул его Куприн, мягко взял под локоть, - ты конечно, командир отделения, мастер спорта, в общем, уважаемый человек, но главным распорядителем тебя не назначали, - зря ты так.

-Твоё какое дело? Наблюдаешь - наблюдай.

-Ты не дал ребятам подраться.

-Смеешься что ли? Они толкались, как бараны.

-Презираешь... Вот оно что. А мы тут хотели посмотреть, чем они закончат. Ты решил за всех, влез, как слон, в посудную лавку, испортил такой классный спектакль. У них проблемы, а ты не дал им разобраться.

-Э-э, хватит меня грузить.

-Честный, ты изменил ход истории, чувствуешь мысль? Хотя какие мысли с твоими незачётами, - Куприн почесал затылок.

-Хватит умничать! Если я что-то изменил, то сделал это прямо, без соплей, никем не прикрывался. Устраивает ответ?

-Устраивает, конечно, устраивает, и что кипеть? - Куприн оглянулся на Платова, стоявшего рядом с ним, и добавил вслед удаляющейся крепкой фигуре Чеснокова, - кто-то и твою историю изменит, не подумав, подправит так легонько.

-Кто-то и нашу подправит, да-а... Знал бы прикуп, жил бы в Сочи?

-Вот о чём и речь! Приятно иметь дело с умным человеком. Ха-ха-ха!

Чесноков уходил, вращая плечами, так и не разрядившись, и уже жалея, что не оторвался на Зубатове. Тот свой "хук справа" давно заслужил. Если бы кто попался ему сейчас поперёк дороги, точно пожалел бы, но... Попался тот, кто никогда ни о чём не жалеет, а именно, сержант Луговой, только что вернувшийся из увольнения, с блаженной улыбкой на лице.

-Володя, привет! Что тут у тебя? Что за шум?

-Да так, припечатал двух остолопов из своего отделения.

-А-а, бей своих, чтоб чужие боялись? - Он засмеялся. - Ну да, дипломатией ты никогда не отличался. Чем провинились?

-Вон, Куприн с Платовым расскажут.

-Ладно, - Луговой пожал плечами.

В двух словах ему объяснили, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, в нашем случае: Юрий Николаевич с Николаем Михайловичем, и кто из них обозвал другого гусаком, то есть придурком. Пока рассказчики живописали и подшучивали, Луговой всё больше тяготился нелепым весельем своих товарищей, его распирали другие чувства.

-Остановить их никто не пытался? Это же было просто. Брэйк! Разошлись по углам!

-Зачем?

-Ну да, зачем вам?

-Костя, нормально всё, не переживай, - Платов хотел уйти от долгих объяснений. - Сам как? Сияешь, как новый пятиалтынный.

-Я тут с одной девчонкой познакомился, - он нерешительно оглянулся на Куприна, потом более решительно - на Платова, - обалдеть!

-Ну, колись.

-Комсомолка, спортсменка и просто красавица, вах! Итальянский язык знает почти в совершенстве. Слова произносит, как песню поёт.

-Как арию.

-Ну да, арию. Уно моменто, граци, мио аморе.

-Спортсменка, красавица вкупе с мио аморе, ну значит, и с фигуркой всё в порядке. Эх, Костя-Костя, как у тебя всё ловко получается. А откуда итальянский?

-Проще простого. По Союзу много итальянских строек, переводчики нужны, ну и реверанс в сторону итальянской компартии. А моя красавица...

-Костя, да ты влюбился!

-Ребята... Я не знаю. Такого никогда со мной не было.

-Теряем товарища, - Куприн надул щёки в готовности загоготать, но как-то неловко поперхнулся, встретив осуждающий взгляд и сдвинутые брови, - всё, ухожу, ухожу...

-Костя, я хотел тебе одну вещь сказать, - Платов, когда они остались вдвоём, наконец, решился на откровение, лучшего момента ждать не приходилось, - про Лену.

-И чего такого я не знаю про эту охотницу за головами?

-Понимаешь, на прошлой неделе мы с ней немного пообщались.

-Ну и...

-Короче, переспали, - Платов резко выдохнул, как будто гору с плеч свалил, - так получилось.

-Фу, чёрт. Видел недавно. Думаю, что она такая скромная стала, глаз не поднимает, а кокетка была... Я всё ломал голову, как ей объяснить, что у нас ничего не выйдет, мы разные, - Луговой говорил с лёгкостью, всё более ощущая свободу. У приятелей оказалась одна гора на двоих. - Ну, Ваня, ты рисковый. Держись теперь, а то засосёт мещанское болото.

-Держусь.

-А у моей итальяночки волосы до плеч, ноги длинные, дух захватывает...

-Ага, и богатый внутренний мир.

-Честно тебе говорю.

-Верю. Но ты романтик, Костя, ты увлекаешься. А вдруг завтра...

-Нет, Ваня, не тот случай. Мы все для кого-то предназначены. Вот где тайна! Как узнать? А тут обожгло, как молния в сердце. Какой ещё нужен знак? Мимо точно не пройдёшь. Я открыл для себя что-то важное, как будто мы были знакомы в другой жизни и вот теперь, через столетия, встретились снова. Она хороший человек, мне легко с ней. Мне удивительно с ней. Я жизнь за неё готов отдать.

У Лугового никогда слова не расходились с делами и то, что он собрался за кого-то отдать жизнь, означало, что его прежний мир рухнул, и это обрушение отражалось сейчас на его узком симпатичном лице, по которому плыла благостная улыбка. В его душе был мир.

-А если ошибаешься?

-Ты просто не понимаешь. Я нашёл свою женщину.


* * *


Ночь сгустилась окончательно, скрыв и горизонт и рощу "Круглую" - под таким именем она обозначалась на тактических картах. Луны сегодня не будет, но кое-где уже проступили первые неяркие звёзды, обозначив чёрную глубину неба. Условия для ночной стрельбы почти идеальные, можно начинать.

-Экипажи! К бою!

На вышке управления танковой директрисы подполковник Гаранин, старший преподаватель кафедры огневой подготовки, чей угрюмый характер и скрипучий голос знали все курсанты училища. Ещё у него были узкие, плотно сжатые губы и серые глаза, наполовину прикрытые ресницами, сгоревшими под далёким южным солнцем. Сегодня он руководитель стрельбы, и это значит, что поблажек не будет.

Топот ног экипажей по броне, стук крышек люков ненадолго перекрыл работающие дизели боевых машин пехоты. На исходном рубеже их не глушили, и низкий рокот моторов кругами расходился до невидимого горизонта, делал ночной воздух вязким, волокнистым, как вата, как плотное облако, зависшее до утра над полигоном, в котором терялись все ночные звуки.

Чуть напряглись моторы, выбросив из эжекторов дизельный выхлоп, качнулись, удаляясь, кормовые габаритные огни.

-Мишени танков, вперёд!

Оператор мишенного поля поднял большие фанерные щиты, раскрашенные в цвет хаки и соответствующие по размерам американским "Абрамсам" и германским "Леопардам", хотя ночью их камуфляж не имел никакого значения. На выстрел из орудия у Платова двенадцать секунд. Больше нельзя. Через двенадцать секунд и "американец", и "немец" согласно нормативу его "уничтожат", в их танках и дальномеры, и автоматы заряжания, и стабилизаторы орудий, БМП для них слишком лёгкая добыча. Однако курсанты так не считали. Ночной прицел выхватил из тьмы мутно-зелёный, мерцающий контур мишени, больше похожий на нечёткое пятно. Платов тоже был обнаружен и тоже "светился" во вражеском прицеле, таковы условия задачи, теперь - кто быстрее.

-Короткая! - Крикнул Платов, не отпуская глазами цель, которая уже накатывалась на линию огня.

Механик-водитель мягко погасил скорость. В бою он бы уже покрылся испариной, ожидая смертельный вражеский выстрел, а здесь без дрожи в коленях, с ровным дыханием в сотый или двухсотый раз он вывел машину на рубеж открытия огня.

Восемь секунд. Девять. Выстрел! БМП рванулась с места, опережая учебного врага, в прицеле вместо трассера реактивной гранаты возникли и закачались редкие звёзды, потом снова - контуры чёрной земли, мишени не было. Это означало, что она поражена и упала или что Платов её не обнаружил. Слева опускалась мишень Лугового, пробитая трассером. Разворачивая башню вправо, Иван увидел уходящую чужую мишень, по которой никто не стрелял. "Китаев проспал, странно", - мелькнула мысль. Уже поднимались мишени гранатомётных расчётов.

-Дорожка!

Машина продолжала медленно продвигаться вперед, вибрировала, и только вторая плотная очередь из башенного пулемёта настигла и опрокинула "гранатомётчика". Сейчас поднимут атакующую пехоту, неудобные мишени, узкие, но патронов в ленте ещё много, есть чем повалить фанерных засранцев.

-Прекратить стрельбу, - раздался в шлемофоне скрипучий голос, - всем прекратить стрельбу! Отбой! Отбой!

Все последние секунды Китаев судорожно искал танковую мишень, вращал башней БМП в надежде успеть сделать выстрел. Счёт времени им был потерян, а вместе с ним и ориентация в пространстве. И вот его ночной прицел натолкнулся на устойчивый зелёный контур. Ему оставалось только отличить картинку танковой мишени от квадрата оконной рамы на вышке управления, освещённой бледным сигнальным фонарём. Большой палец чуть вздрагивал на кнопке спуска, готовый нажать и отправить гранату в цель. Увидеть Гаранина в проёме окна Китаев не мог.

-Отбой! - Еще раз бросил в микрофон радиостанции руководитель стрельбы, почувствовав давно забытый металлический привкус на кончике языка. Так уже было когда-то, в Египте. Стволы орудия и пулемёта заблудившейся в потёмках машины смотрели ему прямо в грудь, наглухо затянутую старой армейской шинелью и такой же старой портупеей.

-Оператор! Ложись!

Оператор ошеломлённо, не понимая, повернул к нему лицо.

-Ложись, бля! - Он сильно ударил ногой в стул, опрокидывая его вместе с солдатом в угол помещения. Самому выполнить эту единственно верную команду не позволял заизвестковавшийся внутренний стержень, вбитый ему в самую печень в офицерской молодости, а также плохо гнущийся позвоночник. Со времён арабо-израильской войны, когда вокруг него, молодого инструктора, сыпались гирлянды авиабомб, он не был так раздражён от нелепости происходящего, но там была война! А здесь? Ещё никогда в него не целился свой же курсант. Значит, плохо учил.

Гаранин видел, а точнее, знал, что происходит. Его глаза, привыкшие к темноте, сразу выхватили направление, где и через двенадцать секунд, и через двадцать четыре секунды не было ни первого, ни второго выстрелов. Это значит, оценка - неудовлетворительно, редкая оценка. Теперь орудие машины и спаренный с ним пулемёт смотрели ему в самую душу. Он так и не сдвинулся с места, вглядываясь в ночь в ожидании одной-единственной реактивной гранаты, которая проломит ему рёбра и отправит на небеса. Пульс вместе с секундной стрелкой отсчитывали время, вытягивали его, но выстрела так и не произошло.

-Отбой, - в который раз, уже спокойнее скомандовал руководитель стрельбы. - Разряжай! О разряжании доложить - выполнять!


После прекращения стрельбы взвод собрался на вышке у Гаранина.

-Что сынки, похоронить меня решили с почётом на старости лет? Ну да, без почёта старому вояке никак нельзя. Три года назад в Новосибирске на полигоне вот также всадили гранату в вышку управления. Много было битого кирпича, однако. Но там солдаты, а вы...

Курсанты стояли, потупившись, у большинства из них в голове не умещалось, как можно было потерять сектор стрельбы, если машина не меняла направления и двигалась только вперёд.

-Товарищ подполковник, чай вскипел, - объявился расторопный оператор директрисы.

-Чай у него вскипел. Где ты видел, чтобы чай кипел? Эх, учить вас всему... Ну, раз нет водки, неси чай, - с четвёртым курсом Гаранин мог шутить, хотя шутил он странно, не разжимая губ, не улыбаясь. И смеяться над его шутками до этого дня никто не решался.

Между собой его звали "дед" или более возвышенно: "человек с красным лицом". И то и другое означало уважение. Жилистый, сухопарый, он много лет носил одну и ту же шинель, выгоревшую на солнце, задубевшую на морозе, и вероятно не согревавшую его, но шинель он не менял.

-Товарищ подполковник, шинель у вас уж больно древнего покроя, - подыграл Гаранину Зубатов, не удержавшись от сарказма и намекая на древность самого подполковника.

-А что? Пошита хорошо, облегает плотно, это я в Москве после академии заказывал. Умели шить, черти. Евреи, наверное, а кто кроме них? В чём твой вопрос, курсант?

-Так ведь по нормам вещевого довольствия каждые два года можно шить.

-От добра добра не ищут. Вот смотри, - он поманил к себе Зубатова, - видишь? Одна дырка, другая, третья.

-Моль что ли...

-Товарищ курсант! - Взметнулся Гаранин, от чего его лицо привычно стало красным, а голос заскрипел, как заскорузлое железо, - это осколки ваших долбаных боевых гранат, которые вы не добросили до окопа на стрельбах и учениях! Как можно на что-то променять такую шинель, она столько испытала на своём солдатском веку!

Гаранин аккуратно провёл ладонями по затёртому шинельному сукну, сжал сухими пальцами складки рукава, было видно, что он смягчился.

-Товарищ подполковник...

-Отставить болтовню.

-Да я...

-Товарищи курсанты, - подполковник не обращал внимания на бледную физиономию Зубатова, - главное в жизни офицера - не война, а готовность к войне. Уяснили? Ну и где эта ваша готовность? Есть незыблемый постулат: если страна готова к войне, почти наверняка войны не будет, ни одна сволочь не рискнёт. Но если какая-то сволочь и рискнёт напасть на страну, готовую к войне..., она очень горько об этом пожалеет.

Его лицо снова стало красным, с тонкими фиолетовыми прожилками, и в этот момент он был похож на закалённого в драках матёрого степного волка и совсем не был похож на деда.

-Запомните, офицеры - это элита страны, её фундамент. Зная, что вы есть, страна спит спокойно, работает спокойно, дети в школе учатся. Вы должны знать своё предназначение, это ваш крест. Несите его. - Тяжёлым взглядом Гаранин оглядел столпившихся курсантов. - Ну а теперь, где этот "стрелок-отличник"?

Китаев, всегда получавший твёрдые зачёты по огневой, неловко протиснулся из-за спин товарищей, точнее, его вытолкали в первый ряд.

-Я, товарищ подполковник.

-Что "я"? Головка от патефона!

-Товарищ подполковник, курсант Китаев. В ходе выполнения учебной задачи потерял ориентировку, цель не обнаружил, продолжил разведку противника и местности.

-И? - Гаранин набычился, выслушивая доклад. - И был уничтожен вражеским танком. А следом и твой взвод сожгут. Так, командир взвода? Не заставляй своих солдат быть героями. Родине не нужны их сгоревшие трупы, Родине нужны их победы. Ну а у руководителя стрельбы напрашивается самый простой вывод: сынок, тебя нельзя подпускать к оружию. Тебе понятно?

-В общем, понятно.

-Даже не возражает! И что за курсант такой пошёл! - Подполковник крякнул с досады. - Ну, если ты такой соглашатель, Китаев, служить тебе в ДальВО, где-нибудь в болотах и плавнях в Амурской области, как раз рядом с китайцами, где нет БМП, а на бронетранспортёрах забыли поставить пулемёты. - Гаранин повёл плечами и, подняв голову, осмотрел всех усталым дедовским взглядом. - Я вас готовлю не к пляжам Таити, а к окопам где-нибудь в Сирии или в Афганистане. Уяснили, сукины дети?! Надеюсь, что уяснили. Всё, с лирикой закончили. Старший сержант Луговой, вся ночь в нашем распоряжении, очередным экипажам получить боеприпасы. Готовность к стрельбе - пять минут.


* * *


Этого парня Платов рассмотреть так и не сумел. Тот стоял у фанерной трибуны рядом с комбатом посреди широкого, плохо освещённого казарменного коридора, а взвод Платова сидел на табуретах в самом конце батальонного собрания. Лейтенант после ранения только что вышел из госпиталя, и через неделю ему предстояло возвращаться в Афганистан. Курсанты приподнимались, тянули шеи, хотели получше и расслышать и рассмотреть героя, прошлогоднего выпускника их училища. Но, похоже, он не чувствовал себя героем и рассказывал так, будто только что побывал в кинотеатре, где увидел шикарный, красочный вестерн с погонями, стрельбой и теперь пытался его пересказать. Вот он со своими солдатами обкладывает какой-то большой дом с высоким глинобитным забором, они распахивают большие тяжелые ворота, врываются в просторный двор. Он, командир, идет вместе с дозором, надо проверить, кто находится внутри дома. И вот из глубины двора душманы открывают огонь. Бойцы стреляют в ответ, рвутся гранаты, грохот, пыль, лейтенант ранен, его выносят солдаты. Потом был танк, который расстрелял этот не сдавшийся дом, потом был госпиталь... И вот ему скоро уезжать обратно, на войну.

Рассказывал он буднично, как-то сухо, не расставляя акцентов, и Платов, курсант последнего курса, так и не понял, в том бою всё было правильно или нет? Ответ на этот простой вопрос ему казался самым важным, почти сакральным. Лейтенант был первым, кто пришёл с настоящей войны, и он хотел от него услышать что-то такое... Наверное, то, что мы самые лучшие...

Выйдя на малый плац во внутреннем дворе, курсанты чиркали спичками, затягивались табачным дымом. Близился к концу апрель, где-то на таёжных опушках или на городских газонах, купаясь в запахах талого снега, прелой земли, пробивались на свет первые подснежники, пролески. Где-то южнее, в далёких афганских горах, открывались после зимней стужи перевалы. Куприн и Платов закурили.

-Что скажешь? - Куприн прищурил правый глаз, сквозь дым разглядывая приятеля.

-Хотелось бы понять, что изменилось за сорок лет. Боец Красной армии с ППШ против фрица со шмайсером на Фридрихштрассе. Или нынешний солдат с Калашниковым против такого же Калашникова, только китайского, в окрестностях Кабула. Один в один. У нас что, никакого преимущества? Так что ли?

-Не совсем. Побеждает тот, кто лучше подготовлен.

-Тот, кто злее.

-Тот, кто уверен в себе.

-Короче, тот, кому это больше надо, - подвёл итог Платов.

-А по-моему, этот летёха не слишком уверен в себе, - Куприн, не торопясь, красиво смахнул пепел с сигареты, бросил на товарища ироничный взгляд.

-Будешь тут уверен, когда завтра возвращаться на войну, и никто не скажет, чем твой вояж закончится.

-То есть он не из тех, кому это больше всех надо...

Они переглянулись, вопрос интернациональной помощи в Афганистане под сомнение никто не ставил, они - военные, которых учили точно и в срок выполнять поставленные задачи. Может быть, их чуть беспокоили эти дикие рапорты о садах, плотинах, шефской помощи... Они и в двадцать лет уже знали, сколько в них показушного блеска, а иногда просто вранья. Всё это не укладывалось в военной голове Платова, посадить сады афганцы сумели бы и сами, чем собственно они и занимались все последние столетия.

-А нам вообще это надо? - Кислое выражение на лице Куприна как-то само подсказывало ответ.

-Ты же знаешь, что в мире происходит. Мы теперь с лёгкой руки дяди Рейгана стали империей зла.

-О-о! Это высокая честь. В свое время такой чести римляне удостаивались.

-Вот и мы, как римляне, держим на границах свои легионы, у нас там сплошь одни враги: что Иран, что Турция, и Китай туда же... Так что Афганистан терять нам никак нельзя, союзников беречь надо, собирать по крупицам, - Платов давно знал этот приграничный список и всё равно удивлялся, почему врагов так много.

-А сами афганцы что хотят?

-То же, что и все - жить в мире - и мы им в этом помогаем.

-Ага, помощники нашлись. Четвёртый год пошёл, как мы впряглись, а воз и ныне там, мы фашисту в четыре года шею свернули. Непонятно, что на самом деле там происходит. Надо как-то завязывать, а то у нас выпуск скоро, - неуверенно произнёс Куприн.

Для кого-то Афган - судьба. Это ещё не было открытием, но под ложечкой посасывало, только и приходилось надеяться, что всё когда-нибудь закончится.

-Бросить афганцев на произвол? Вопрос. Эти банды, что в Пакистане готовят, их в три месяца передушат, как цыплят.

-Вот ты нашёл, о чём беспокоиться. Мы что теперь, в заложниках? И что за доля у нас такая, вечно занимаемся не своим делом.

-Как это не своим?

-Вот сам посуди. Какого черта Суворова занесло в Альпы? Помочь австрийцам, союзничкам, а как же. Уже тогда интернационалистами были, только не признавались в этом. Прикинь, имперский интернационал! А что? Неплохо звучит, свежо для восемнадцатого века.

-Не перегибай. Сложилась коалиция, вот мы и действовали соответственно.

-А заграничный поход Александра I? Европу от Наполеона освобождали. Сколько народу нашего положили, пока до Парижа дошли. Вот такая беспомощная Европа! Чуть что, ничего без русских штыков сделать не могут, а нам-то зачем?

-Олежек, Наполеон был опасный враг, мы для него - азиаты, смяли бы нас как народ. И мы пошли в Европу, чтобы уничтожить саму опасность. Можно подумать, ты не знаешь.

Платов и сам чувствовал, что говорит казённо, как по трафарету, но по инерции получалось именно так. Рязанский мужик оказался за тысячи вёрст от своей земли, от своего очага. Что за дело ему до зажиточной Европы, до чужих королей и революций? Он был императорский солдат, вот в чём было его неотвратимое дело. Его единственное дело.

-Да, Ваня, всему ты оправдание найдёшь.

-Не придумывай, никого я не оправдываю. Но у истории есть логика. Давай, тогда и Балканы вспомним, освобождение сербов и болгар от турецкого ига. Или оно того не стоило?

-Стоило, стоило, но что в сухом остатке? Где эта маржа? Они хотя бы помнят, кому обязаны свободой? Что ты удивляешься - болгары в двух мировых войнах против нас были. А мы опять на те же грабли наступаем.

Платов затянулся почти погасшей сигаретой, с Куприным не поспоришь.

-Прагматичные интересы - это ещё не всё. Я так думаю, интернационализм или солидарность у нас в самом сердце.

-У кого это у нас?

-У русских, - Платов оценивающе посмотрел на товарища, - не у партийных или беспартийных - у русских. Ну, другие мы, по природе своей другие. Не подходим мы под западные лекала.

-Хорошо, что пояснил, - усмешка скользнула по губам Куприна, - но с интернационализмом ты перегнул. Такого слова-то раньше не знали.

-Слова не знали, а суть была. Когда у соседей дом горит - как не помочь? Кто-то в стороне постоит, не рискнёт, но не мы.

-Мировой пожар поджечь и прочие авантюры тоже по нашей части.

-И авантюры тоже. Уходили чёрт-те куда, спасать чьи-то души и шкуры, часто без всякой выгоды.

-Так уж и без всякой? - Куприн недоверчиво хмыкнул, - погуляли за Волгой, осмотрелись, а потом царю-батюшке Сибирь на блюдечке поднесли с довеском в виде Сахалина. А насчёт Балкан, - он развёл руками, - тут соглашусь.

-Хоть в чём-то, и то хлеб.

-Ну так, редчайший случай, духовный порыв всего народа - освободить единоверцев. Да-а, и тысячи русских семей потеряли своих близких на праведной войне... И насчёт Испании заранее соглашусь, интербригады и наши спецы - теперь это классика, мимо не пройдешь.

Перекур заканчивался. Тщательно размяв окурок о край урны, отряхнув ладони, подошёл Скратченко.

-Что, всё дебатируем? Семинар только завтра, а вы и сейчас как на кафедре.

-У нас, Валера, скучный разговор.

-Ага. О вреде интернационализма для национального сознания, - сухо подтвердил Куприн.

-Это сильно вас крутануло после лектория. Ну, насчёт вреда не поспоришь, у меня тоже есть мнение. - Платов с Куприным переглянулись. - Что там Испания? Когда это было? Мы и сегодня конфликты один за другим разгребаем. Куба не так давно, Вьетнам. Это все знают. А Сирия, Ангола? Зачем только это нам надо? Они нам даже не соседи, а по разрезу глаз, по цвету кожи - так и не родственники. Что скажете?

Скратченко победно оглядел приятелей, приподнял подбородок, он неплохо высказался о соседях, теперь был ход за двумя взводными умниками. У них, что ни разговор, всё одно: геополитика, супердержавы, мировое господство. На их глобальную карту с чужими военными базами и синими стрелами поставлено всё вплоть до ядерного удара. Но это же смешно, кто поверит, что эти стрелы когда-то сработают. Кто поверит?

Платов рассеяно достал сигарету из пачки "Стюардессы", снова собираясь закурить.

-В том то и дело, мы их не бросили. Могли бы. Сыпались бы бомбы с "фантомов", горели бы города, кровушка бы текла ручейками, а мы пожимали бы плечами, оглядывая мир с высокой Кремлёвской стены. Вот как ты себе это представляешь?

-Никак. Стран в мире много, проблем - ещё больше. Нас на всех не хватит. И ради чего?

-То, что мы помогаем другим странам... Может быть, всё это непрактично. Совесть тоже непрактична, нет такой системы мер и весов. В какой-то момент от нас, от Союза, стали зависеть судьбы других народов, они в нас поверили. Разве нет?

Пока Платов разминал сигарету и выдавал свой вымученный монолог, приятели слушали его внимательно, не перебивая, ему и самому казалось, что он вот-вот откроет ещё одну дверь на пути к истине. Сколько там ещё этих дверей?

-Ага, мы их приручили...

-Что-то в этом роде....

-Зачем это нам? Ну, чтобы судьбы мира зависели именно от нас, от тебя, от меня? - Куприн повторялся. - У каждой страны есть своя дорога. Вот пусть они идут своими дорогами. А у нас, знаешь ли, свои тараканы... Закрома полные, магазины пустые. Это что, наша дорога? Как одеться поприличнее, так всё по блату. Я тут джинсы себе искал, ты знаешь, сколько стоят?

-Олег, ты это всё к чему?

-К тому, что страна у нас богатая, а вот люди... Не знаю, как это получается, но я нутром чувствую, что это как-то связано и с интернационализмом.

-И я про то же, - сразу ухватил мысль Скратченко, - домой, в Луцк, приезжаю, у меня только и спрашивают, что там, в Москве, нового? Приходится оправдываться, что я не в Москве, а в Сибири, им всё по барабану: раз у москаликов, значит, в Москве.

-У кого?

-У москаликов, у москалей. Ну, украинец - это хохол, русский - москаль. Не слышал, что ли?

-А-а, понятно, что-то слышал. А о чём спрашивают?

-Как что? Когда весь этот бардак закончится. Ну, хотя бы Афганистан.

Хотя бы... Мы искали себе друзей, чтобы не быть одинокими, но все наши друзья были слабее нас, их надо было защищать, и мы ввязывались в чужие, не нужные нам войны. Что в итоге? Многие ли из этих друзей нас ценят, например, те же испанцы, которых полвека назад мы спасали от германских авиабомб? В прошлом году они вступили в блок НАТО. Зачем? Кто им угрожает? Со своими басками они и сами бы разобрались, если бы захотели.

-Курильщики, перекур давно закончился, поднимаемся на самоподготовку, - одёрнул их Чесноков.

-Честный, не будь занудой, уже идём.

-Я ваше здоровье берегу. И вообще, надо бросать, капля никотина убивает лошадь.

-Ты спортсмен, тебе нельзя, а нам, чернорабочим холодной войны, всё можно, нас никакая зараза не возьмёт.

-Вперёд, чернорабочие.


* * *


После очередного романтичного увольнения в город Костя Луговой вернулся печальным и задумчивым.

-Чурбан я неотёсанный.

-Вот так резюме! Я-то думал, что мой друг - бравый старший сержант, казак, готовый к защите Отечества, а оказывается...

-Она такая лёгкая, воздушная, - не слушал товарища Луговой, - а как она смеётся! Вчера рассказывала мне об итальянском Возрождении, о Микеланджело, о Данте, а я слушал и пятнами покрывался - я же ничего об этом не знаю. Ни-че-го!

-Зато ты знаешь, как устроена боевая машина пехоты и как её применять в реальном бою. А ещё у тебя всегда есть свежий носовой платок, как того требует полковник Норовитов, которым ты в любой момент готов удалить соринку из глаза своей барышни.

-Это немного успокаивает, - он с усмешкой вздохнул, - но я общался со студентками, с её однокурсницами, весёлые девчонки, занозистые. Ты знаешь, это совсем другой мир, они из другого мира, они свободные. Им не надо каждое утро докладывать, что происшествий не случилось, они даже на лекции могут проспать. Прикольно, да?

-А мы не можем, Костя. Мы - военные. Тоже прикольно - для них.

-Военные... Ты так говоришь, как будто Маяковского читаешь.

-Костя, друг, нас за это и любят, мы не просто военные, мы - особенные.

-Я боюсь её потерять.

-Уже понял. Рад за тебя, твоя жизнь обрела новый смысл. Вот послушай:

"Люблю тебя сейчас не тайно - напоказ. Не "после" и не "до" в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, но я люблю сейчас, А в прошлом - не хочу, а в будущем - не знаю".

- Красиво. Очень.

-"...в прошедшем "я любил" - печальнее могил, всё нежное во мне бескрылит и стреножит, хотя поэт поэтов говорил, "любовь была, любовь ещё быть может..." И вот она тебя накрыла.

-Ваня, скажи, откуда стихи берутся?

-Не знаю, - Платов пожал плечами, но Луговой не поверил, - честно говорю, не знаю.

-Но ты-то пишешь.

-Да я так, пробую немного, когда душа просит.

-Расскажи. Как она просит?

-Если в двух словах, то складывать стихотворные строчки несложно, уловил какой-либо ритм, размер, подбирай нужные слова. Будет тебе и ямб, и хорей. Опять не веришь?

-Но у меня так не получается. И Куприн, семь пядей во лбу, не умеет.

-Костя, по правде, и я не умею. Настоящие стихи - они другие. И поэты - они тоже другие, они..., - Платов поднял глаза к потолку, как-то неопределенно покрутил рукой.

-Не от мира сего?

-Что-то вроде того. Стихи не пишутся от случая к случаю, поэты ими живут. Вот бесшумно сыплется белыми хлопьями снег, в мире девственная чистота и покой, как будто этот мир только создаётся, и душа счастлива, она не ведает греха. А вот по снежной подмёрзшей дороге спешит одинокий человек, и колючий снег скрипит под его ногами, скрипит и звонко, и тревожно. Но вот в городе дворник рассыпал песок с солью, и снег стал сырым и грязным. Девушка боится испачкать в нём сапожок и мечтает, чтобы снова пошёл белый пушистый снег. Круг замкнулся. Это и есть стихи! Вот только попробуй это сложить! Я - не смогу. Чтобы их написать, мало способностей, им талант нужен.

-Ваня, ты и сейчас говорил стихами.

-Ты почувствовал?

-Ну... - Костя неуверенно пожал плечами. - Я даже представил, как идёт снег.

-Значит, получилось. А как зовут твою итальянку?

-У неё самое красивое в мире имя - Оля.

-Оля, Оля, - Платов потянул паузу, - сколько соли проглотил я словно мёд, и страдал от жгучей боли, и терял надеждам счёт....

Ресницы Лугового, от которых так вздыхали девчонки, вдруг раскрылись.

-Вот это да! Ты же про меня сейчас сказал. Как ты это делаешь?

-Откуда ж я знаю? - Платов улыбался, ему хотелось обнять своего друга, объяснить ему, что на свете есть необъяснимые вещи. И эти вещи называются "стихи". Только как объяснить необъяснимое?

-Вань, а ты? У тебя ведь была девчонка Алла? Ей что-то уже написал?

-Ей? Ничего. Даже не думал об этом. Ну не пришлось. Она так и не стала моей музой.

-Вы же встречались.

-Это другое. Она - хороший, большой ребёнок. Вот и всё. - И уже отвечая своим мыслям, негромко добавил: - Наверное, я был неосторожен, слишком близко подпустил к себе.

-Ну и зигзаги у тебя! Ты её обманывал? Вот ты дурак. Она же любила тебя, нет?

-Костя, - Платов перешёл на шёпот, - мы с ней не спали. Ты что совсем с катушек слетел? Никого я не обманывал. Ей семнадцать лет, я же говорю - дитё! Глаза любопытные, с искоркой. В общем, я был в роли учителя, я только пытался приоткрыть ей мир.

-А без метафор никак? Что такое - открывать мир?

Кто ответит на этот простейший вопрос? Может быть, Магеллан? Может быть, историки с кафедры научного коммунизма? А может, он и сам справится? Шаг за шагом, страница за страницей. Платова, молодого парня, распирало от стремительного взросления. Мысли-открытия кирпичиками укладывались в его голове, им было тесно, потом оказывалось, что это и не мысли вовсе, а чувства, они рвались наружу, и было жутко необходимо, чтобы его открытиям кто-то внимал. Взросление должно было подсказать, что ответом на них будут чувства и мысли другого человека, но кто же думал, что таким человеком станет Алла, Аленький цветочек, как он её называл, совсем не задумываясь, как отзываются его слова. Но как распахивались её ресницы, как обжигала улыбка! Один раз он даже поцеловал её в макушку. Он мог бы поцеловать, зацеловать её всю, но ему было страшно. Для него она была маленькой девочкой! Костя сказал, что это была любовь. Наверное, любовь - это и есть самое большое открытие в мире. Но для Платова она была только маленькой девочкой, которую нужно было беречь, оберегать от девичьих бед, и пусть её жизнь сложится без мучений и терзаний, она ведь встретит своего настоящего парня, героя всей своей жизни... Было и ещё одно обстоятельство, которому вначале он не придавал серьёзного значения. В течение двух лет регулярно, каждую неделю он получал письма из дома от своей соседки по подъезду, юной особы, помешанной на военной романтике и героях-декабристах, эта декабристка была по-женски настойчива. И вот до выпуска осталось меньше трёх месяцев - время принятия решений пришло. Надо было прощаться с Аллой, искать самые точные слова. Тем более, что после недавних жарких объятий Лены он чувствовал себя неловко, как будто был нечист.

-Я и без тебя знаю, что виноват.

-Дошло?

-Без вины жизнь не проживёшь... Это самообман. Если я кого-то обнадёжил...

-Беда всех поэтов - они любят весь мир, а любить надо кого-то одного.

-Костя, а как же с остальным миром?


* * *


Курс тактической подготовки заканчивался короткими учениями. Они были последними штрихами курсантской жизни, да всё вокруг было последним, нет, завершающим: и занятия, и оценки, и зачёты. Сегодня по теме учений надо было организовать наступление батальона с захватом выгодного рубежа, отработать топографические карты, чётко доложить решение на бой и боевой приказ.

Ближе к полуночи, когда выгодный рубеж на картах был "захвачен", и над полигоном воцарилось затишье, почти весь взвод собрался у костерка в глубине позиций ротной обороны. Поджаривали хлеб, пекли картошку в углях, Стародубов негромко бренчал на гитаре. "Я - Як-истребитель, мотор мой звенит, небо - моя обитель..."

-Мужики, Норовитов идёт!

-Товарищ полковник, посты охранения выставлены, личный состав взвода отдыхает, - поднялся навстречу старший сержант Луговой.

-Вольно, братцы, отдыхайте.

Начальник кафедры их удивлял всё больше, наверное, это был мастер-класс по педагогике, по умению ладить с людьми, особенно с теми, кто ниже тебя на несколько ступеней, ну либо полковник замаливал грехи, накопившиеся за четыре года. Что он считал грехами, ему видней: может, излишний педантизм, может, чопорность, которые никуда не спрятать. По нему и так видно, что голубая кровь в седьмом колене, а они-то, пехота, всё больше дети городских окраин. Кто же ещё впряжётся в армейский хомут на пожизненный срок? Это же каторга. Кстати, а он-то как сюда попал?

-Вы что же хотите, чтобы я полностью себя дезавуировал?

Норовитов уже устроился поближе к костру на предложенном ему обрезке бревна и успел отказаться от предложенного чая из ротного термоса.

-Ну, если это секретные материалы...

-Так, так, Зубатов, не нагнетайте таинственность. Личное дело офицера с грифом допуска и со сроком хранения в семьдесят пять лет содержит всю необходимую информацию, автобиографию в том числе. Да, согласно перечню.

-Товарищ полковник...

-Минуточку... Мы сейчас не в строю - проще: Алексей Петрович.

-Алексей Петрович, вот Вы про автобиографию, но там же всё коротко, сухо, нет ничего лишнего.

Куприн, почувствовав доступность начальника кафедры, выводил его на интересный разговор, когда ещё найдёшь собеседника с таким багажом за спиной. Жизнь вкупе с судьбой будут поинтереснее романов Дюма или Пикуля, вот только кто тебя к ним подпустит?

-Зачем лишнее? Кто будет изучать твой опус - кадровик или архивариус перед тем, как сжечь через семьдесят пять лет? Другое дело, что там в наших семейных альбомах, что в нашей памяти без срока давности? Э-э, это всё неслужебное. - Встретив нацеленные на него взгляды, помедлив немного, Норовитов, продолжил: - Мой прадед погиб в русско-японскую войну под Мукденом, дед служил у Тухачевского, слава Богу, не погиб. Отца в Отечественную ранило в самом начале на Смоленщине, повезло, наверное, поэтому и до победы дожил, но обо всём этом не напишешь. Вы правы, автобиография - сухой документ. А жизнь... Это жизнь. Да, братцы, её не сочинишь, не исправишь, если что... - Он молча покрутил головой, пошевелил в костре сучковатой палкой. - И отец мой и деды были офицерами. Разве у меня был выбор?

Он замолчал, и все продолжали неловко молчать, осознав суть сказанного и не решаясь переспросить. Все, кроме Зубатова.

-Товарищ полковник, а в русско-японскую... Это получается, что Ваш прадед был...

-Зубатов, у Вас язык, как помело. Прошу прощения за моветон. Все поняли кроме Вас.

-Алексей Петрович, а расскажите про Сирию. - Коля Волчков уже минут десять зачарованно смотрел в рот Норовитову и вовремя перевёл разговор на другую тему. - Вы там служили.

-Не только в Сирии, вообще на Ближнем Востоке. Что рассказать?

-Как там вообще, как люди живут? Что пьют? Виски, мартини, кока-колу?

-Это кто спросил? Ну-ка покажись, герой, не вижу. Как дети, право. А-а, Волчков. Понятно.

-Вы же сами говорили, что офицеру нужно расширять кругозор, иначе отупеешь где-нибудь в дальнем гарнизоне. Товарищ полковник, а правда, что в кока-коле есть кокаин?

-Вот что вас на самом деле интересует. Ладно, начнём расширять кругозор с кокаина, - Норовитов усмехнулся. - Раньше индейцы в Андах постоянно жевали листья коки, это местный кустарник. А в Штатах сто лет назад придумали напиток, который наполовину состоял из вытяжки этой коки. Сначала кока-кола была медицинским средством от депрессии, от усталости, а потом братья по разуму её распробовали по-настоящему, вот тут и началась большая история кока-колы. Тогда ещё не знали, что такое кокаин.

-Алексей Петрович, но это же не арабское питьё, это в принципе чуждое им.

-Что Вам сказать, Куприн? Чужое, но не чуждое, для арабов кола - обычная газировка, а значит, халяль. Ну, знаете, да? Так что, когда придётся с арабами общаться или с персами, думайте, что на стол ставить. Колу можно.

-А пиво?

-Харам, Зубатов, харам. Запрещено.

-А своё-то у них что?

-Самое распространённое - щербет, это разбавленный сок с пряностями, они его пьют постоянно, благо фруктов в Сирии хватает. Кофе, конечно...

Где-то невероятно далеко лежал этот загадочный мир, где люди ходят в длинных белых одеяниях, в платках-куфиях с черным обручем на голове, чинно пьют горький кофе, раскланиваются, прилагая руку к глазам, губам, к сердцу, совершают намаз по пять раз в день. Платов слушал, не вмешиваясь в разговор Норовитова и Куприна - они нашли друг друга - и этот строгий полковник-педант неожиданно раскрылся, смягчился и стал по-домашнему доступен, видно крепко проняла его восточная тема. Тоскует он, хоть и полковник. Есть в этом незнакомом Востоке что-то такое, сокровенное что ли, глубинное, что нами в нашей суете и обыденности давно потеряно. Уже далеко за полночь, курсанты в полудрёме разбрелись по блиндажам, остались только самые стойкие. Заварили чай - оказывается, Алексей Петрович пришёл не с пустыми руками, трёх слонов принёс. Горячий чай поддерживает.

-Уже давно обстановка складывается таким образом, что самое важное происходит не в Европе, - Норовитов оглядел всех, оценивая реакцию, - а на Востоке, на периферии. Европа - это центр мира, это ядро. Никто не позволит разрушать ядро.

-Но в Европе столько войск. Да и мы до сих пор на Эльбе стоим.

-За Эльбой, это так, уточнение.

-Но тысячи танков...

-Да, тысячи танков и полмиллиона боевых штыков. Они стоят себе недалеко от Мюнхена, от Гамбурга, контролируют половину нашей Европы, пока детишки дома в Москве, в Минске в школу бегают.

-Нашей! - негромко хихикнул Волчков.

-Это для американцев она зона национальных интересов, а для нас... - Полковник похлопал себя по голенищу сапога, - мы в разные времена столько тысяч верст по ней оттопали, столько своего народа положили за эту тихую мировую гавань. Сейчас Европа богатая, обеспеченная. Да и память о второй мировой ещё свежа. Так что никто не позволит разрушать ядро, а вот Восток в этом смысле беззащитен. Что вы вообще знаете о Востоке?

Курсанты зашевелились, чтобы быть поближе к собеседнику, ожидая продолжения разговора.

-Мы правды хотим, справедливости! Это наше историческое тяготение. Да какая уж правда в политике или хуже того - на грани войны? Условность. Как это у Высоцкого: разницы нет никакой между Правдой и Ложью, если, конечно, и ту и другую раздеть... Поездил я по Востоку, и в столицах бывал, и в лагерях беженцев тоже. Нищета, слов не найдёшь. Там люди рождаются без шансов и умирают без шансов. Шесть-восемь детей в семье. Я дома-то нашим богомольным старушкам у церкви не особенно подавал, не верил им, живи правильно и всё у тебя будет. А тут смотришь в эти детские глазёнки, на эти протянутые чумазые ладошки... Они же нас, советников, за богатых иностранцев считали, за небожителей, у которых есть всё. Надо только жалостливо попросить. Вот где обидно за людей. Homo sapiens, мать их...

-Алексей Петрович, Вы ругаетесь? Неожиданно.

-Хм, что же я не человек что ли?

-Молодым тогда были?

-Молодым - да, но не дураком же. Капитаном я был. Когда вокруг такая странная, такая сложная жизнь, умнеешь быстрее, чем стареешь. Как-то лежу я в отеле в одном городке в Латакии, потолок с арабеской рассматриваю, в мыслях - полный хаос. Здесь же римляне легионами прошли, когда восстание в Иерусалиме подавляли! Здесь немытые крестоносцы щитами бряцали! Здесь Тамерлан очередную резню устроил, много крови пролил! Так что быть советником очень даже прелюбопытно. Поднимаюсь на койке, часы к глазам подношу: сколько сейчас времени? Времени - последняя треть двадцатого века. А над городом, над отелем на низкой высоте с рёвом израильский "Фантом" зигзагами пронёсся, издевается сволочь, наши ПВО проверяет. Попробуй, сбей его, когда он так низко, на бреющем. Стёкла дрожат, пыль из всех щелей сыплется. В тот раз не бомбился, иначе бы я здесь с вами не сидел.

-Тамерлана ещё Тимуром зовут, так же? - Прервав возникшее неловкое молчание, спросил Куприн.

-Ладно, давайте расскажу. Будем считать это тактической подготовкой в историческом преломлении. У этого тирана разные имена. Тимуром его звали и зовут свои, азиаты, это тюркское имя. В обиходе они его называли Железным хромцом или Великим хромым. А вот как Тамерлан он вошёл в европейскую историю, то есть в нашу.

-Говорят, был очень жестоким.

-Средние века уж точно мягкими не назовёшь, но Тамерлан превзошёл всех. Как-то в начале своего восхождения к славе он взял штурмом несколько крепостей, принадлежавших сербедарам, висельникам, были такие, они восстали против монголов-кочевников, а потом против эмиров. В общем, против власти. В одной крепости он приказал замуровать оставшихся в живых защитников в стены. Это было актом устрашения всех, кто попытается в будущем выступить против него.

И это сработало. Очень скоро о том, кто такой Тамерлан, узнал весь Восток. В одном из походов в Персию его конница захватила город Исфахан и разграбила, тогда это была обычная практика. Тамерлан приказал сложить головы убитых в пирамиду, высота пирамиды превышала рост человека. Это тоже было устрашением. И вообще, вся история Тамерлана, и как завоевателя, и как полководца, отличалась крайней жестокостью. Но он был стратегом, его владения простирались от Индии до Дамаска, до нынешнего Измира в Турции. Как говорится, вошёл в историю и стал её заложником. Куда бы он делся, если надо было содержать огромное войско. Кстати, его войско было профессиональным, как римские легионы.

-Алексей Петрович, у художника Верещагина есть картина "Апофеоз войны", там как раз изображена целая гора черепов под солнцем.

-Да, Платов, да, правильно, в самую точку. Верещагин путешествовал по Средней Азии и, конечно, знал историю Тамерлана. А вот что было написано на раме этой картины? Ваши версии. Ну, слушаю.

Платов, а с ним и Волчков неуверенно пожали плечами.

-Товарищи будущие офицеры, мне показалось, что вы читаете правильные книги. Так, кто готов показать свою образованность и кругозор? Или необразованность.

-Товарищ полковник, мы на кафедре живопись не изучаем, - попробовал оправдаться Волчков.

-Это военная история, а уже потом живопись. К тому же наш ограниченный контингент находится сейчас как раз в Афганистане, бывшей вотчине Тамерлана. И там до сих пор рубят головы. Куприн, Ваш ход. Защищайте честь взвода.

-Я интересовался Верещагиным, но сказать наверняка... Допустим, там было написано: "Посвящается великим завоевателям".

Норовитов удовлетворённо развёл руками:

-Что и требовалось доказать. Зачёт. По живописи, - он улыбался. - У Верещагина есть не менее интересная картина "Двери Тимура". Думаю, что вы её видели, но не обратили внимание. Высокие, тяжёлые, прочные двери, украшенные роскошной резьбой, выписаны до деталей. Их охраняют стражники в богатой одежде, в тюрбанах, в полном вооружении; сейчас бы их назвали гвардейцами. Лиц стражников наблюдателю не видно, и двери Тимура, а если угодно, врата Тамерлана, закрыты. Картину можно трактовать, как угодно, но врата плотно закрыты - в этом авторский намёк, пусть же они будут закрыты всегда.

-Платов, как Вы? Пора отдыхать?

-Нет, мне интересно слушать, когда ещё на таком семинаре побываешь?

-Хорошо. Но что важно, в отличие от многих предшественников тот был мусульманином, знал наизусть Коран - это исторический факт. И когда он в том же Дамаске расправлялся с местными суннитами, с духовенством, то прикрывался их несовершенством в вере. В конце концов, население было перебито, очередной город сожжён.

-Значит, Тамерлан знал, что убийство невинных - великий грех.

-Знал. Вот и говорят, у каждого своя правда. В отношении Востока это очень опасное утверждение, там люди до сих пор живут, как на пороховой бочке. Это место и теперь, спустя почти шесть веков, определяет судьбы мира. Теперь вы понимаете, зачем мы на Востоке.

-Что же, жизнь человека, как и раньше, там ничего не стоит? В голове не укладывается. Дико.

-Чья жизнь?

Норовитов повернул голову, чтобы взглянуть на непонятливого Волчкова.

-Да любая! Хоть чужая, хоть своя, и жизнь ребёнка туда же. Всё в руках аллаха, и хоть ты тресни. Мне рассказывали одну историю. В Ираке дело было. Наши нефтянники отдыхали на пляже, купались. Вдруг арабчонок маленький совсем тонет, кричит по-своему: "Спасите, спасите!" Они, арабы, стоят, как истуканы, плавать никто не умеет. А наши-то все герои, понятное дело, бросились в воду, достали, откачали, мальчишка задышал, фу-у... И тут собралась толпа, что-то орут гневно, ногами топают. Оказывается, аллах призывал невинную душу в райские кущи, а эти русские, эти неверные всё испортили. Переводчик сдерживает толпу, мол, на всё воля аллаха, а ему в ответ: не мог аллах прислать для спасения гяуров, грязные они. Вот и пойми этих арабов. А ведь у тех, кто спасает, души самые чистые.

-Товарищ полковник, а правда, что Вы академию Генштаба заканчивали?

-Хм, вопрос с подвохом. Ну, продолжай, что ещё обо мне известно?

-Ну, что в разведке работали, а потом, - любопытный Волчков замялся, - потом Вас списали.

-Ага, списали - в расход. В смысле, подальше от центра, к вам поближе. Обычное дело.- Норовитов бросил взгляд на часы, приподнялся, разминая затёкшие колени, - из-за меня человек погиб, во всяком случае, так посчитало руководство. Чем выше поднимешься, тем выше ставки, так всегда, и у вас так будет. В Москве всё правильно решили, мне не на что обижаться. Ну что? Будем считать семинар по военной истории законченным.

-Что за человек был?

-Волчков, не быть тебе ни дипломатом, ни разведчиком. Есть вопросы, которые висят в воздухе, их прощупывают, но не задают. Вместо того, чтобы налаживать контакт, ты отталкиваешь своего визави.

Полковник в раздумье опустил плечи, потоптал шитыми на заказ сапогами угли остывающего костерка и уже собрался, было, идти к служебному автомобилю, но вдруг остановился. Снова оглядев немногих курсантов, засидевшихся с ним далеко за полночь, оценивая, можно ли им доверять, прокрутил в голове полузабытую мысль и медленно, почти по слогам, произнёс:

-Сроки, конечно, прошли, но это не интервью для центральной газеты... Агентом он был. Важным.


* * *


Медлительно и долго-долго, тысячи километров течет нескончаемый Иртыш, пока от Монгольского Алтая, из глубин Азии, доберётся он до своей сестры Оби и об руку с ней пойдёт дальше. Сибирская река восхищала, захватывала дух, и вот уже четвёртый год каждое утро Платов, как и вся рота, бежал вдоль берега, сопровождая её могучее движение к Ледовитому океану.

Рядом с ним, подобрав локти, не напрягаясь, бежал всё тот же Олег Куприн. Хорошо сложен, скуластое лицо с очерченным подбородком, прямой нос подчёркивали его упрямый характер, васильковые глаза этот характер смягчали, Он был красавчик и знал об этом, но в отличие от своих приятелей на томные женские взгляды не реагировал. Ему особенно шла короткая стрижка с длинной чёлкой, и сегодня эта чёлка чуть вздрагивала в ритм утреннему бегу.

-Раз, раз, раз... Бежать в ногу. Рота-а!

Ежедневный кросс три тысячи метров, с него начинается очередной служебный день. Когда-то кросс был испытанием, выматывал напрочь, сейчас - игрушки, более того - необходимость. Подышать свежим ветром с Иртыша, посмотреть на девчонок, спешащих в ранний час по своим делам, проводить взглядом идущий на посадку ТУ-154...

-Настоящий военный доложен быть выносливым и крепким, - для Куприна это был незыблемый постулат.

-Например, как мы с тобой, - с иронией добавил Платов.

-Ну, где-то так. Кому нужна немощь, тряпка?

-Риторический вопрос.

-И риторический ответ - никому. Ни бабе своей, ни Родине.

-Матери только.

-Сантименты... Если сильно подопрёт, эта немощь ни мать, ни семью не защитит. А поэтому... поэтому он никому не нужен, - сегодня Куприн был не в духе, наверное, не выспался.

-Купер, смотри, какие девчонки по лестнице поднимаются.

-Вижу. Куколки. Эх, вот где жизнь!

Чувствуя на себе любопытные взгляды десятков парней, девушки задержали шаг и оглянулись, хихикая.

-Таких и я не прочь защитить.

-Рота, не растягиваться! - И старшина сегодня был не в духе. - Раз, раз, раз....

-Купер, война будет?

-Афган что - не война?

-Я про настоящую.

-Ты вчера вечером водку пил или того... травку покуривал? - Куприн скосил взгляд на приятеля, оценивая ход его мыслей.

-Скоро в войска.

-И какой вывод?

-Там будет горячее. Куда ни ткнись, вражеские базы по всему периметру.

-И чёрт с ними... Тоже мне новость... Каждый суслик знает.

-Чехова читал? Если в первом акте на стене висит ружьё...

-То оно обязательно выстрелит? Если расслабимся. - Куприн усмехнулся. - Ты такой серьёзный, будь проще, вон ребята идут, пошатываются, и ни о чём у них голова не болит.

По Набережной, по газону, влажному от росы, сторонясь ротного строя, шли два парня, по виду студенты. Подняв воротники курток, поёживаясь, они пытались бороться с утренним сквозняком. Ну ладно, курсанты, которым кросс прописан как витамины, этим-то худосочным куда в такую рань? Один из студентов нёс в руках "Весну", старенький кассетный магнитофон. "Идёт охота на волков, идет охота на серых хищников матерых и щенков...", - хрипел слабенький динамик, рассказывая о чужой волчьей правде, но дружный, монотонный топот курсантских сапог забивал его нечёткий приглушенный звук, оставляя сочувствия где-то за спиной. "...кровь на снегу и пятна красные флажков", - доносилось уже из далека.

Платов вернулся к своим неслучайным размышлениям. Что нас всех ждет? Не мы начинаем войны, нам их навязывают. И мы (собственно, кто такие мы?), русские, Россия, Союз, как эти волки, обнажаем клыки и защищаем свою землю, свой дом. Скоро он станет офицером, его дорога выбрана. И он опрометчиво думает, что сделал этот выбор сам. Точно также думают десятки тысяч других парней по всей стране, одевших погоны, не осознавая, что многое в их жизни заранее предопределено. Ручейки их жизней вливаются в великую реку русской судьбы, это и есть начало... Какой хороший воздух майским утром, свежий после ночи, с ним приходят такие же свежие мысли даже вот так, на бегу, в строю. Не мы выбираем дороги - дороги выбирают нас, сегодня это набережная Иртыша, так Ваня? Или всё же Вольтер? Платов улыбнулся про себя. А завтра - группа войск где-нибудь в Европе...

-Раз, раз, раз, - где-то сзади продолжал бубнить старшина. В ногу бежать все же легче.


Накануне государственных экзаменов батальон отправился в учебный центр, в пригород Омска, зарабатывать свои последние оценки. Это была вольница, свобода крылила, никто не хотел думать, что и кого ждёт завтра. За кромкой ближайших недель сплошной пеленой стелился непроницаемый туман будущего... До заветных лейтенантских погон оставалось всего-то...

-Наших бьют, - неслось над ночным палаточным городком, - догоняют и бьют, - подтверждал нетрезвый голос.

В палатке второго отделения неохотно начали просыпаться, зашевелились. Поднялся Кошелев, покрутил головой, пытаясь понять, один он такой суетливый или есть ещё кто.

-Юрец, спи себе спокойно, не гоношись.

-Вроде наших бьют. Надо помочь. Зовут же.

-Кошелёк, лежи, не дергайся, помощник нашёлся, - Чесноков недовольно перевернулся на другой бок. - Игорёк Якубов опять ввязался в драку. Как выпьет - одни разборки.

-Эти твари нас ногами били, ногами, - нестройно неслось от палатки к палатке.

Уже никто не спал. Сонные голоса чертыхались и на Якубова, но больше на Кошелева, тот всегда был человеком толпы и сейчас делал то, что он не хотел делать, что не хотел делать никто. Авторитет товарища, собирающего бойцов для отмщения, его давил, сильно давил, проверяя на "слабо".

-Вы чё, всё ещё спите? Наших бьют, - ворвался в палатку Якубов, вращая белками глаз. Зубатов и Китаев в ответ на призыв подхватились, стали быстро собираться, натягивать сапоги.

-Три часа ночи. Какого чёрта, Игорёк? - Куприн успел разозлиться, но это уже ничего не меняло, движение пошло. - Что ты всем проблемы создаёшь?

-А что, слабо с хачиками схлестнуться?

-А ты, типа, крутой, уже схлестнулся, отхватил? По полной?

Озлобленный Якубов молча скрипнул зубами и пошел звать других. Платов сидел на нарах, переваривая дурацкую ситуацию. Три хулигана ввязались в драку с шабашниками, которые строят коровник в соседнем селе, скорее всего сами её и устроили, теперь разбудили весь батальон, завели, разозлили, что дальше? За брезентом палатки уже слышался нарастающий топот многих десятков ног.

-Что делаем, Честный? Ты - командир, решай.

-Игорёк, конечно, оторва ещё та. Как он дальше служить будет, не знаю - Чесноков помолчал, обдумывая, - но хачики руку подняли на курсантов, на наши погоны.

-Честный, ну у тебя и логика! - Платов удивился, как можно все поставить с ног на голову.

-У тебя лучше? Обе роты поднялась, мы тут рассусоливаем. Пойдем что ли? Все равно не спать.

-Пойдём, - подвел итог Куприн, - может, выручим кого, а то там все под раздачу попадут, кто по делу, кто за компанию. Видели, в каком он состоянии? Да и его дружки такие же. Наворочают дел, не расхлебаешь.

-Кто с ним был?

-Всё те же, Карлов и Щербань, они своих поднимали, слышно было.


На пыльном земляном плацу учебного центра выстроился весь выпускной курс. Генерал Праценюк хмурил брови, подбирая слова, с которых следовало начать разбор недавней драки.

-Это дикость какая-то, вандализм! Это побоище! - Наконец он нашёл эту точную фразу.

Фраза действительно оказалась точной. Когда возбуждённая толпа с Якубовым во главе прибежала в спящее село, которые местные называли военным совхозом, ночные танцы уже закончились. Ни людей, ни музыки в клубе не было, никто не собирался ждать рассерженных курсантов, и сам клуб был закрыт снаружи на висячий замок. Не помогло. Через пару минут все стёкла в окнах клуба со звоном осыпались на подоконники, на отмостку фундамента; в пустующие проёмы под предводительством Карлова забрался многочисленный передовой отряд и уничтожил всё, что попалось под горячую руку: музыкальные инструменты, усилители, колонки, розетки, выключатели, в общем, всю проводку, а ещё и дверные косяки, кресла. Якубов со Щербанем вместе со своими приятелями искали по селу, у кого остановился бригадир хачиков, как они про себя называли строителей-шабашников. Вдвоём они вломились в дом, где скрывался бригадир, но справиться с ним не смогли, парень был под два метра ростом и дрался, как медведь, пока кто-то третий не схватил его за шею сзади и сдавил кадык. Бригадира свалили, били долго, упорно, с озлоблением, его лицо превратилось в кровавую маску, попутно сломали несколько рёбер. Никто не знает, чем бы всё кончилось, но прибежавший Чесноков успел вовремя и точно, хлестко работая кулаками, со спортивной легкостью раскидал зарвавшихся нетрезвых мстителей.

-Придурки! Вы что, совсем оху... Мозгов нет? Захотели Германию на тюрьму поменять?

Все молчали, толпа в три десятка человек медленно внимала чужому рассудку.

-Тащите его к колодцу! Игорёк! Что встал? Тащи его, бля...

У колодца, рядом с которым горел одинокий уличный фонарь, бригадира долго отливали холодной водой, пока сквозь ресницы на его распухших, окровавленных веках не проявился мутный, отсутствующий взгляд.

-Живой... Молите бога, дебилы. Щербань, скажи своим, чтобы других шабашников не трогали.

-Да всё уже, закончили. Нам этот урод нужен был. Его подручные своё получили.

-Теперь он точно урод. Отбивная котлета. С вашей помощью.

-А не хер погоны трогать...


Генерал, начальник военного училища, был доктором исторических наук, поэтому по ходу обличительной речи каким-то образом обошёлся без нецензурной брани, без оскорбительных слов.

-Руководство училища провело служебное расследование, в ходе которого установлены все участники побоища. Вот они, эти субчики! Сейчас страна узнает своих супергероев! Токарев, зачитайте полный список. Всем, чьи фамилии будут названы, выйти из строя на десять шагов.

Всего в списке оказалось восемнадцать фамилий, одиннадцатым был назван Платов, двенадцатым - Чесноков, последним - Якубов. Наверное, были причины, по которым Карлову и Щербаню места в списке не нашлось. Чесноков толкнул Платова, вопросительно перекосил лицо: там же почти вся рота строем прошла, и соседей хватало, всего человек восемьдесят или больше. Тогда что означают восемнадцать фамилий? Платов только повел бровью, у него не было ответа. В этот момент, стоя в шеренге избранных, он философски, без сожаления смотрел в туман будущего, северный ветер остужал лицо, сырые волокна становились менее плотными, рассеивались. Ломалась судьба, её битые осколки хрустели под подошвами глаженных хромовых сапог прямо посреди пыльного плаца. Северный ветер всегда дует на юг.

-Терпи, Честный. Мы - крестьяне с барской усадьбы, которые никому не нужны. Никто не вступится. Нас назначили отвечать за весь базар.

-Это копец, я в шоке, из нас дураков сделали! А ты что такой спокойный?

-Ты не поймешь.

-Да уж попробуй.

-Среди нас нет ни одного омского, ни Антонова, ни Куприна, ни Волчкова, ни Зубатова, ни других, всех местных отмазали. Долго наш историк тему разрабатывал, неделя прошла. Нашёл нужный исторический ход. Ни с кого рапорта не взяли, ни с кем не поговорили, всем рты заткнули. Но дело не в Праценюке, чёрт с ним... Это судьба, понимаешь?

- Не совсем.

- Я никогда не думал о службе в Европе серьёзно, не верил, наверное, это не моё.

-Афган - твоё?

-Не уверен. Кстати, ты знаешь, кого ещё среди нас нет? Кульчицкого.

-Вспомнил афериста.

-Вчера пришёл приказ на его отчисление из училища.

-За две недели до выпуска?

-В этом и дело. Зато он не поедет в Афган.

-Ну да, там нужны лучшие.

-Бери выше - избранные.

Они беззлобно и бессмысленно перекидывались репликами, не вникая в смысл своих случайно оброненных слов, не запоминая их и не понимая, что только так и говорят правду.

-Товарищи курсанты! - Генерал повысил голос. - Теперь я уже могу вам сообщить, что помимо прочего поступило восемнадцать мест на распределение в Туркестанский военный округ, в Термез. Можете не сомневаться, дальше - Афганистан. А эти субчики и есть прямые кандидаты в длительную командировку.

Генерал Праценюк, черноволосый, со стрижеными усиками, лощёный, был невысокого роста, и в своём порывистом движении отчётливо походил на Наполеона, отправляющего своих гвардейцев на смерть. Стоя лицом к батальону курсантов, он вдруг резко обернулся, грозно сдвинул густые брови, вскинул руку.

- Кровью смоете свою вину!

Пафос настолько зашкаливал, что шеренга избранных с облегчением вздохнула, слава богу, не на галеры... Зря он так погорячился. Если они и окажутся в Афганистане, то будут защищать Родину, так же, как все, а не срок отбывать. Кто-то же должен выполнять эту чёрную работу, хотя бы и они.

Якубов стоял, набычившись, демонстрируя окружающим свое презрение к происходящему, и глаз не прятал. Он не сломлен, он готов отправиться куда угодно, хоть к чёрту на рога, и генерал со своими нравоучениями пусть идёт в ж... Но присутствовала в этом спектакле и ещё одна "маленькая" закулисная деталь. Он был организатором бесшабашного налёта, он был тем, кто заставил других людей решать его проблемы. Как иногда говорят, подписал всех стоящих здесь курсантов отвечать за свою дурь. И все они тоже отправятся к чёрту на рога вместе с ним. Из-за него. Да что теперь, дело прошлое, и пусть каждый ответит за себя. Его никто не выдал, значит, был в этом какой-то смысл, а так отчислили бы из училища, или в дисбат мог загреметь.

- Ну и что? Подумаешь, напугал, - басил его голос вслед генеральскому, - Афган так Афган. Реальным делом займёмся, будем укреплять народную власть.

Их называли по фамилии, выдёргивали из строя, оскорбляли... Платов никак не мог очнуться от происходящего, от нелепости. Почти все, что говорил Праценюк, было ложью. Никто ни в чём не разбирался, да и не хотел... Строчка в личном деле... Имеет склонность к нарушению воинской дисциплины... Подлюки, это же ярлык на всю жизнь! Даже не пытались понять, что произошло. Как они работают, эти комиссары, за четыре года человека не узнать? Где этот Токарев, гэпэушник недоделанный? И вдруг с опозданием его осенило: как где? Он же и составлял этот гладкий список для показательной порки, для казни... Хрен угадали, нас службой не напугаешь. Сама собой выпрямилась спина, ноздри схватили свежий летний ветерок....

-Игорёк, ты же всех подставил. Ты это понимаешь? - Уже после построения Чесноков бесполезно сжимал кулаки. - Ты же гад, которого прибить не жалко.

-Я - гад, понимаю. Спьяну так вышло, но ребята за меня, за такого вступились. Вот и вы с Платовым вступились, значит, не совсем я гад. Логично? Ну, логично же. А вообще, прости, брат. Так вышло, - он скорчил виновато лицо, по большому счету безразличный к судьбе своих товарищей, в его глазах всё так же играли бесовские искры.

-Ладно, Игорёк, я от своего не отказываюсь. Но, похоже, что ты ничего не понял. Ребята не за тебя поднялись, а потому что военных трогать никому не позволено.


Каждый сам делает выбор, сам за него и ответит. Как оказалось, это был главный вывод уходящей... правильнее, ушедшей юности. Нет больше счастливого восемьдесят второго года, да и этот восемьдесят третий, что в самом разгаре, уже покатился коту под хвост... .