# Меморандум Платова. Эпизод 2

Юрий Альбертович Мещеряков

## Меморандум Платова


Эпизод 2.

## Карфаген должен быть разрушен


Каждый человек однажды стоит перед выбором пути - однажды он сам за него и ответит. Вывод прост, очевиден, но загадка в том, что не все понимают эту логическую связь. Ответить придётся, такова неизбежность. Хотя о чем я говорю? Умный человек уже в пять лет знает, что нельзя брать чужое, а это ведь тоже выбор. В пять лет - чужая игрушка, а лет этак в восемнадцать - чужая судьба, та, что не по плечу. Момент выбора непостижимо краток - пауза между ударами сердца. Чья-то роковая воля сжимает виски, обжигает мысли, требует немедленного ответа, и... Вот он, ответ, нарастает, как снежный ком, как ураган, вздрагивает вместе с сердцем! Всё... Решение принято. Ты был не готов? Так что же ты делал все предыдущие годы?

Таков или почти таков эпиграф любой юной жизни. Если бы все эти юные жизни понимали, что десятки ушедших поколений ждут их выбор с тревогой и болью, и желают им только добра...


Чёртова жара. Было ощущение, что до меня никто не знал, что такая вообще бывает. Она была снаружи моего парадного кителя с синим армейским ромбом и крылышками классного специалиста, она была под кителем мокрыми следами на белой сорочке, она была внутри меня в сухом хрипящем горле. Весь мир был одной сплошной жарой. Я родился в центре русской равнины, в Тамбовской области, некогда губернии, пока Сталин не сделал из нее удобный обрубок, там редко бывает жарко. Здесь, в Термезе, на самом юге Средней Азии, всё было иначе. Я только успел выйти из армейской гостиницы, как на меня накатила негостеприимная волна горячего воздуха. Штаб дивизии располагался в тридцати минутах хода от гостиницы, но это оказались минуты испытания. Затянутый в портупею (другого не дано), в сверкающих хромовых сапогах, в фуражке, я шёл по центральной улице Термеза мимо кирпичных, мимо глинобитных заборов, над которыми свешивались бледно-розовые дозревающие гранаты, и жутко хотел пить. Я мог бы и потерпеть, но эта простая мысль почему-то в голову не пришла. Отвечая моим желаниям, как по волшебству, на первом же перекрестке появилась большая жёлтая бочка на колёсах с крупной надписью "морс" и продавцом лет десяти от роду в придачу.

-Бала, налей стаканчик, - я поискал мелочь в карманах. - Сколько?

-Три копейки, - он хитро улыбнулся.

Положив перед продавцом пятачок, я большими глотками пил прохладный морс с привкусом айвы и даже не подозревал, что совершаю ба-альшую, непростительную глупость. Пить в такую жару нельзя. Категорически нельзя!

-Где сдача, бала?

-Нет сдача, - узбечонок искренне развел руками, - са-авсем нет.

-Вот плут, - я понял, что спорить бесполезно, и пошёл дальше, к следующему перекрёстку, до штаба дивизии было ещё далеко.

Те несколько глотков морса через минуту потекли из-под околыша офицерской фуражки, выступили потом на груди и на спине, пересохло не только горло, но заодно и мозг, он отказывался сопротивляться. К следующему перекрёстку я почти бежал, с обидой понимая, насколько я слаб и беспомощен.

Сутки назад, чуть больше, мой московский рейс приземлился в аэропорту Ташкента. На часах было пять утра по местному времени, я вглядывался в иллюминатор, таращил глаза, пытаясь в предутренних сумерках увидеть Восток с его мечетями и минаретами, с ишаками и верблюдами. Стюардесса, надёжная, как весь гражданский флот, заученно объявила температуру воздуха за бортом лайнера: двадцать пять градусов тепла по цельсию. День ещё не начинался. Невольно вспомнилась парилка бане прошлой зимой и тот дикий пульс, что ж, будем держаться. К моему разочарованию, никакого Востока в ближайших окрестностях не оказалось - был обыкновенный аэропорт из стекла и бетона, как в Омске, Иркутске, как в Хабаровске, такой же стремительный, просторный, деловой, только вместо берёз и клёнов в скверах росли чинары и каштаны, и чаще, чем в Москве, встречались мужчины в тюбетейках, не снимавшие их ни в холод, ни в жару. Через четыре часа он также по-деловому отправил меня дальше, в Термез.

Вздремнув полчаса на взлёте, я проснулся, взглянул вниз и обомлел. От края до края под нами была песчаная пустыня, при ярком солнце проступали жёлто-серые террасы, контуры крупных барханов и холмов, изредка пересекаемые асфальтовыми дорогами и линиями электропередач. Самолёт летел, а пустыня всё длилась и длилась, захочешь сбежать - не сбежишь. Я неуверенно усмехнулся. Через месяц, как разберусь с жильём, сюда, в эти пески позову свою жену Лару, но как я это ей объясню? Вот она, юное дитя, точно сбежит! лишь бы самолёты не перестали летать. Знались мы давно, но всё больше по отпускам, так, несерьёзно, а женились вот только что, накануне - мы долго не были уверены, что сумеем быть вместе, и теперь, глядя в иллюминатор, я втайне боялся, что она не примет такую Азию. Но тут вспомнилось, что моя Ларочка декабристка, что она, как и все девчонки её выпускного класса, давно грезила этой ужасной романтикой, а это значит.... Не важно, что это значит, в душе заиграла маршевая музыка, нас, чернорабочих холодной войны, ничто не должно останавливать. Даже интересно, что я попал в Среднюю Азию, так далеко на юг не каждый заберётся, надо бы только выдержать жару...

-Бала, стаканчик! - И этот, другой продавец был мальчишкой, я положил перед ним на поднос пятачок. - А сдача?

-Нет сдача.

-Вы что тут, цыгане что ли?

-Нет цыгане, - он состроил удивлённую рожицу. - Нет сдача.

Ругаться с мальчишкой я не собирался, но каков мошенник! Пока он подрастёт, успеет полный дипломат набить крупными купюрами, не отходя от домашней ограды. Вот как жить надо! А русский человек едет строить БАМ, добывать нефть, покорять Сибирь в надежде заработать свой честный длинный рубль. Да и я не лучше, забрался в пустыню, в пекло, на самый край Союза, только что не за длинным рублём, у меня, у военного, была совсем другая мотивация.

Я уже торопился к следующему перекрёстку, там меня ждала очередная жёлтая бочка, очередной маленький плут, а до штаба дивизии было всё ещё далеко.


* * *


Через неделю моя прежняя мотивация в корне изменилась, жара, пустыня, пески Сурхана, раздуваемые ветром, были здесь ни при чём. Всё, что со мной происходило, было чем-то из приключенческого кино, в котором, по идее, должен быть хэппи-энд, но на пути к нему, в самом начале, я почувствовал, как оказался в крепкой, надёжной западне. И если это - правда, что каждый сам делает выбор и сам за него отвечает, то я отвечал по самой высокой планке: своей службой - западнёй. У меня во взводе был только один русский, только один украинец - молодые забитые солдаты, к ним прилагались три таджика и шесть узбеков, в том числе сержанты, они тоже были узбеками. В первый день службы я узнал, что в природе существует дедовщина - торжество сильных, дерзких, опытных - и мне захотелось защитить своих молодых солдат от чужого торжества. Но они не дружили между собой, а моей поддержки даже испугались, так что благородный командирский порыв, моя отеческая опека оказались не нужными.

-Не надо, товарищ лейтенант, только хуже будет.

-Как это хуже? Куда хуже? Вы о чём?

-Тут всё по-другому, Вы ничего не знаете и ничего не измените.

Через ту самую неделю я проводил с ротой политзанятия, рассказывал об агрессивном блоке НАТО, о ракетах, расположенных в Турции и нацеленных на наши южные города. Солдаты слушали, открыв рот, я принял это как знак неподдельного интереса, но думаю, ошибался, они просто давно не слышали так много умных, спокойных слов, как из телевизора, когда на них никто не орал благим матом, не заставлял рыть траншеи от рассвета до заката, не угрожал. Занятия закончились, я был воодушевлён солдатским вниманием и всё же устал, потому что полтора часа повествования о наших врагах стоили дорого. Ко мне подошёл солдат Худайдодов, невысокий, щуплый таджик с лицом, как печёное яблоко, я бы легко дал ему лет сорок, если бы не знал наверняка, что ему чуть за двадцать, и этой осенью у него дембель.

-Что Худайдодов? Спросить хочешь? - Тот смотрел на меня снизу вверх без особого интереса, но взгляд его был твёрдым.

-Пошёль нах..! - В силу литературных традиций я не дописываю последних букв. Волна удивления накатила на какую-то часть моей подкорки, введя меня в ступор, я тупил, я откровенно тупил.

-Не понял. - Я на самом деле не понял, но разум и характер уже начали включаться.

-Пошёль нах...!

Зря Худайдодов это сказал... По причине невысокого роста он доставал мне головой только до уха, поэтому сокрушительный удар прямой правой в нос был удобен, лёгок, напрашивался сам собой, ну и напросился. Сзади солдата почти на уровне поясницы стоял ученический стол, он и решил дело. Голова Худайдодова с примятым от удара лицом стремительно отшатнулась назад, потащила за собой худое тело, сальто-мортале назад через стол ему удалось, и пару секунд спустя он со стуком расплющился на линолеуме ленинской комнаты в пяти метрах от меня. Придя в себя, он взбрыкнул, как баран после удара рогами о новые ворота, вытер разбитый нос, размазал сопли с кровью по куртке, приподнялся на колени.

-Так что ты хотел спросить? - Я тяжело дышал, всё ещё наполненный раздражением и бушующим гневом.

-Не-ет, ничего, мне тока сказали узнать, какой-такой новый командир?

-Ну что, узнал, чурка недоделанный?

-Узналь, - он, наконец, встал, отряхиваясь, ощупывая побитое лицо, - теперь всё понятно, есть такой командир, - он снова потрогал лицо и даже поджал щеки в уголках губ, это была неловкая попытка изобразить улыбку.

Утром в порядке еженедельного разноса и укрепления воинской дисциплины перспективный комбат Геворкян переворачивал солдатские постели, проверял наличие простыней с синим армейским штампом, наличие лицевых и ножных полотенец. Как оказалось, у меня во взводе не хватало двух простыней, и это было большим происшествием, и нет ничего удивительного, что простыни "ушли" у молодых. Комбат со мной особенно не церемонился, меня, только прибывшего лейтенанта, он "ставил в строй", как будто тыкал щенка носом в дерьмо, чтобы я не думал, что за ротное барахло отвечает старшина, которого я ещё ни разу не видел. Делал это комбат нечистоплотно, в присутствии солдат роты, точно показывая, кто здесь главный, было ощущение, что теперь он бил меня по лицу цинично, размашисто, расчётливо. Солдат Худайдодов, последний на левом фланге, с насмешливой гримасой, которую он и не думал скрывать, посматривал в мою сторону, на мою реакцию. Так что падать мне под таким прицелом было никак нельзя, совсем нельзя, ни на спину, ни, тем более, лицом... в грязь.


В субботу был обычный парково-хозяйственный день. Больше хозяйственный, чем парковый - не важно, лишь бы у солдата не оставалось свободного времени ни на что, в том числе, на разгильдяйство. Оно и правильно, но свободного времени не оставалось и у командиров, кто-то же должен быть пастухом у служивой паствы. И вот в такой солнечный субботний день, спустя две недели после прибытия в Термез, я впервые увидел Аму-Дарью, речку.

Команду из двадцати солдат нашей роты во главе со мной направили в речной порт на погрузку очередной баржи для Афганистана. Нам повезло, грузили не цемент и не уголь, а коробки со сгущённым молоком, с рыбными консервами, пятилитровые жестянки с маргарином. Я стоял на палубе баржи у самого борта, разглядывал речную панораму, вдыхая влажный запах прибрежной тины. Иртыш - шире, спокойнее, чище, но у каждой реки свой шарм - за желто-коричневой волнующейся гладью Аму-Дарьи, за камышовыми зарослями начиналась чужая страна, полная настоящих приключений и тайн. Я так долго смотрел на противоположный берег, что различил там людей в форме, в панамах, один из них, наблюдатель, смотрел в нашу сторону в бинокль. Первое, что пришло в голову - стать незаметным, я чуть отшатнулся от борта - у тех людей в руках было оружие.

-Товарищ прапорщик, - я толкнул локтем начальника склада, стоявшего рядом со мной и делавшего записи в блокноте. К слову сказать, для меня все прапорщики, кроме старшин, были тогда начальниками складов.

-...сто пятьдесят семь, сто пятьдесят восемь. Стой! Стой, говорю. Пять минут перекур. Что?

-Люди на той стороне в нашей форме с автоматами нас в бинокль рассматривают.

-А-а, погранцы. Наши погранцы оба берега охраняют. Прикинь, там у них выслуга год за три идёт, а здесь год за полтора, а речка та же самая, жара та же самая. Вот для термезских облом, да?

-Там наши?

-По-другому никак, иначе мины к вам в полк прямо на плац прилетать будут, - прапорщик гоготнул, - они момент не упустят.

-Кто?

-Кто, кто... Духи! Ну, ты даешь, лейтенант, с луны что ли свалился?

Между тем, солдат, несший сто пятьдесят девятый ящик со сгущёнкой, споткнулся о чью-то услужливо вытянутую ногу и под всеобщий гогот и веселье растянулся на палубе во весь рост. Картонная коробка ударилась о ржавый железный настил, лопнула в нескольких местах, и блестящие банки в бело-синих обёртках покатились по палубе в разные стороны. Солдаты тут же бросились собирать хозяйское добро; собрали, но и навскидку было видно, что из сорока пяти банок их осталась меньше половины.

-Стоять всем! Куда дели банки, уроды?

Опоздал начальник склада. Двое "черпаков", что уже отслужили по году, прикрывшись рубкой, продырявили банки подручными средствами, то есть гвоздями, и яростно высасывали содержимое и оторвать их от этого занятия не смог бы никто, даже взбрыкнувший начальник склада. Другие им по-тихому завидовали, сглатывая слюну, озирались по сторонам и только ждали подходящий момент, чтобы оприходовать свою добычу.

-Ну, товарищ лейтенант, наведите порядок, нельзя же...

-Ну, товарищ прапорщик... - Я передразнил его, немного скорчив нижнюю часть лица, - это - голодные солдаты, не дашь добровольно, они и так утащат, это же сгущёнка, не уследишь. К тому же солдаты готовятся действовать в отрыве от главных сил, в отрыве от тылового обоза, лучше уж санкционировать.

-Так ты с ними заодно! Ну, погоди, лейтенант, я доложу о безобразии.

Я только пожал плечами: конечно, заодно, это же мои солдаты. Прапорщик был матёрый, на каждой банке хоть сгущёнки, хоть рыбы, хоть тушёнки он имел свою маленькую хозяйскую копеечку, а тут голодранцы из полка половину коробки растащили. Мои доводы он не слышал.

Палуба баржи закачалась на прибрежной волне. По Аму-Дарье, торжественно развевая зелёный флаг на кормовом флагштоке, разрезая мутную воду, на хорошей скорости шёл пограничный катер.

-Доложишь? - После грубой реплики начальника склада я перешёл с уважительного языка на тот, что попроще. - Будешь угрожать, мы еще две коробки разобьем или утопим нечаянно, вон какую волну катер поднял.

Я разозлился, было в глазах у этого прапорщика что-то цепкое, неприятное, такой своей выгоды никогда не упустит. Мы уже загрузили несколько тонн сгущённого молока, а в городе оно не продавалось ни в одном магазине, ну а в сёлах и кишлаках, откуда родом моё нынешнее войско, его и вовсе никогда не видели.

-Так что, прапорщик? Потом разбираться будет поздно, солдат он и в Африке солдат, с него какой спрос?

-Ладно, бойцы... Каждый может съесть по банке, только чтобы задницы не слиплись, - прапорщик что-то прикинул и смягчился, - с собой в полк ничего не брать! Поняли?

-Ну вот, другое дело.

-Поняли, товарищ прапорщик, благодарствуем.

-Поняли...

Конечно, они поняли. Зачем с собой-то брать, с дембелями что ли делиться?

Я снова оглянулся на афганский берег, с той стороны реки уже никого не было видно, порывы ветра гнали по воде мелкую рябь, широкими волнами качали серебристый камыш, над которым по всей береговой линии возвышалась ровные ряды проволочных заграждений.


Полк строился на плацу на утренний развод. Посмотрев на часы, я поднялся на второй этаж в нашу батальонную казарму. Тумбочка дневального пустовала, что соответствовало красному сигналу тревоги, напротив этой тумбочки находилась комната для хранения оружия, и значит, она была без охраны. Я невольно напрягся. В казарме было подозрительно тихо, но уже через несколько секунд я уловил шорох и напряженное сопение, доносившиеся из-за квадратной колонны, из дальнего угла. Все ещё оглядываясь по сторонам в поисках дневального, я прошёл по широкому коридору и, наконец, понял, откуда доносился этот шум. Солдат-кавказец сцепился с офицером, взводным из соседней роты, пытался его ударить кулаком или уже ударил, и ситуация для обоих была патовая, никто из них победить в этой нелепой схватке не мог. Для победы надо было хотя бы наносить удары отважно и сильно, ломая волю противника и точно понимая, что дальше в дело вмешается военная прокуратура со всеми вытекающими последствиями. У меня в голове не было такой долгой цепочки мыслей, поэтому и реакция получилась решительной и мгновенной. Никто не смеет поднять руку на офицера, офицер - это командир, это столп мироздания. Никто не смеет! Сама мысль должна быть выжжена на корню! Карфаген должен быть разрушен...

Солдат хозяйственного взвода Бахрамов на полковое построение не пошёл, дембель всё-таки, да и настроения у него с утра не было. Он лежал в сапогах на постели, дыша в потолок перегаром от ночного запоя, когда, как назло, в казарму припёрся Сурепов, командир взвода из пехоты, тот, что ровесник комбата. Борзой этот взводный, переросток потому что. Но зачем он назвал его кавказской собакой, которая забыла плеть хозяина? И обматерил именно "по матери", дурная русская привычка, непонятная инородцам, поэтому они её воспринимают буквально по тексту как самое большое зло. Бахрамов ответил, что он кавказский волк, вцепился в потёртый офицерский погон, оторвал, и теперь погон болтался на нескольких обтрёпанных нитках. Всё это длилось секунды - Сурепов ударил его в лицо, кавказец ответил, он был массивнее и сильнее, оставалось узнать, кто из них злее. Ошибка взводного была в том, что он потребовал подчинения от чужого солдата, да ещё из хозвзвода, как от своего. Но он думал иначе, не считал это ошибкой или вообще ни о чём не думал. Офицер? Если не забыл, что ты офицер, делай, что должен. Ошибка была в другом - нельзя опускаться до уровня солдата и терять авторитет. Когда не хватает характера, его замещает агрессия, эмоции, и уже нет разницы, профессор ты или обыкновенный уличный хулиган.

Карфаген должен быть разрушен... Бросив на ближайшую койку полевую сумку, я в один прыжок перемахнул две тумбочки и кровать и со всего размаха, с яростью ударил кавказца в лицо, сбил с ног. Второй удар пришелся вскользь, но расстегнувшийся браслет от часов прочертил на его щеке красную борозду, которая тут же набухла кровью. Сурепов с разбитой губой стоял за моей спиной, тяжело дышал, потирал мокрую пунцовую шею. Бахрамов лежал в проходе между кроватей, закрывшись руками от следующего удара, он не сопротивлялся, но сквозь его расставленные пальцы я увидел злой мстительный взгляд, которым он сверлил Сурепова. Не меня?! - С занесенным для удара кулаком я был ему совершенно не интересен.

-Чего разлёгся? Вперед, в санчасть. За нападение на офицера пять лет получишь, дебил.

Бахрамов медленно поднялся и поплёлся на выход из казармы, пытаясь держать спину прямой, с трудом скрывая желание оглянуться назад. Я застегнул на запястье браслет, отряхнулся и только потом грустно усмехнулся про себя. Ничего он не получит! Кому в дивизии нужно вешать на шею такое происшествие? Гиря! С ней начальнику политотдела дивизии и утопиться можно. Да и комдива никто жалеть не станет - скрипят, скрипят ступени карьерной лестницы. Хорошо, что нас двое: если придётся в прокуратуре давать показания, отобьёмся.

-Ну что, Сурепа, как же ты так?

-Вот так! Ты его видел? Урод конченный.

-Это я понял. Здоровый бугай, тут без шансов. Ты что полез в драку?

-Мимо пройти?

-Лучше подставиться, чтобы отмудохали и погоны сорвали, так что ли? - Я сочувственно скривил физиономию. - И ни одного свидетеля.

-У нас не полк, а изолятор для уголовников, - он помолчал недолго, рассматривая носки хромовых сапог. - Говорят, при Сталине заградотряды были, я бы таким покомандовал, этим шакалам мало бы не показалось. А с дневальным... Не просчитал я ситуацию, когда дневальный убежал...

-Я его тоже не видел.

-А-а, вот в чём дело! Где эта сволочь заныкалась! Дневальный, мать твою, а ну бегом ко мне! Кому сказал, бегом! В нарядах сгниёшь!

Да, этот точно сгниет, подумалось как-то само собой, молодой, наверное, на крайний случай - "черпак", но уже держит нос по ветру, знает, когда этот нос лучше не высовывать. А мне надо было срочно подыскивать новую мотивацию для своей дальнейшей службы.


* * *


"Подруга дней моих суровых..." Фраза как будто прилипла к языку, я повторял её, зная или надеясь, что всё когда-нибудь образуется, а вот каково было моей жене после городской цивилизации? Каково комнатному растению, привыкшему к уютному подоконнику, остаться под знойным солнцем и без воды? Мне было её жаль, и то, что она примерила к себе меня и мою судьбу, вызывало прилив нежности и любви. А может быть она "кактус"? Тоже ведь комнатное растение. Но это ещё предстояло проверить.

Что там дальше было у Пушкина? "Старушка дряхлая моя..." Здесь мы обычно смеялись, и тяготы азиатской жизни сглаживались сами собой. Толстый ватный матрац был нашей постелью, для любви этого хватало. Были бы чувства. Я приходил в девять, в десять вечера (если в наряде - вовсе не приходил), она уже дремала с раскрытой книгой в уголке старого кресла, доставшегося нам от предыдущих жильцов, долго смотрел на неё, жалея, потом будил.

-Где ужин, жена?

На самом деле я не был так строг, но Лара подхватывалась и бежала на кухню за сковородой, на которой томилась жареная картошка с луком, готовить что-то другое она ещё не научилась, ничего другого я и не просил. Пока накрывался журнальный столик, я ставил пластинку на самый дешёвый монопроигрыватель, который мы купили с моего первого заработка, а там... там снова пела Пугачева. "Ты. Теперь я знаю, ты на свете есть, и каждую минуту..." Надо было бы выкинуть этот жуткий минор, ввергавший в депрессию, но рука почему-то не поднималась, хотелось, как в песне, пройти по краешку судьбы. Что-то роднило меня и с песней, и с пустыней Сурхана, притягивало, наверное, ощущение краешка судьбы, туман будущего уже рассеялся, и мне было очевидно, что край близко. Он был запретным плодом, хотелось заглянуть за него, вкусить... Мы ужинали под этот минор, выключали свет, укладывались спать, обнимались после разлуки длиной в жаркий день, а иногда и засыпали под него.

Иногда не засыпали, и долго разговаривали полушёпотом, ворочаясь с боку на бок.

-Скучно мне, тебя никогда нет, даже на обед редко приходишь.

-Служба, - полусонно пробормотал я, нисколько не оправдываясь, скорее подводя итог длинному дню. - Читай книги, журналы, учи стихи наизусть. А что твои подружки?

-Мы уже надоели друг другу. Кто письмо получит, рассказывает, что дома случилось, что там новенького...

-Да, дома... А здесь тогда что?

Много лет моим домом была казарма, насыщенная запахами пота, сапожного крема, одеколона "Красный мак" с минимумом личных вещей, умещавшихся в прикроватной тумбочке, и вот эта комната в четырнадцать квадратных метров казалась мне уютным семейным гнёздышком или обжитой пещерой и уж точно была территорией моей свободы.

-Ну, какой это дом? - Вздохнула она виновато, почти оправдываясь. - У нас даже телевизора нет.

-Придумаю что-нибудь. - Теперь я вздыхал виновато. - Может, в кредит возьмём... Или в комиссионке подержанный.

-К маме хочу. Домой. Там уже первый снег выпал. - Лара только что не скулила, хотела, чтобы я её пожалел. - А здесь снег бывает?

-Здесь? Нет, не бывает. - Я немного помолчал. - У нас скоро большие учения будут, в Туркмении, вот тогда и съездишь к мамке. А там и сессия в твоём институте подойдёт, так что, пока будешь учиться, отдохнёшь пару месяцев от Средней Азии, от узбеков и от меня заодно.

Я повернулся на другой бок, собираясь заснуть. "Вот это судьбу я себе выбрал! Я? А кто же? Что дальше? Дальше - вот это и есть самое интересное..." Но вдруг из полудрёмы протестом прорвалась одинокая неуверенная мысль. "Песчинка, гонимая ветром... Что я о себе возомнил? Даже Бахрамов, чтоб его переклинило, взводит меня, как ударно-спусковой механизм. Я запрограммирован, и судьба моя - программа. Мы гордимся, что сами выбираем судьбу, а потом не можем понять, как это с нами произошло. Даже если решишься всё бросить, всё изменить - ничего не выйдет, с дистанции не сойдёшь, потому и говорят: бывших военных не бывает. Программа работает дальше". К утру мысль терялась в закоулках спящей памяти, а противно звенящий будильник полностью очищал её от ночных сомнений.

Жили мы в коммуналке, если так назвать квартиру на две семьи офицеров. Поневоле приходилось делить прихожую, ванную комнату, кухню, поневоле прикасаться к чужой жизни, это не слишком нас беспокоило, мы не завидовали соседям, их утреннему кофе, бутербродам с красной икрой, устроенному быту. Не завидовали, но и не дружили, для дружбы не хватало равенства и ещё какой-то мелочи, вроде одинакового слоя пыли на солдатских сапогах и сапогах из дорогой кожи. Соседи были всего на год старше нас, однако их обывательский достаток соответствовал хорошему московскому уровню. Я не знал другого сравнения, иначе сказал бы - ташкентскому. Сам я впервые видел русских людей, которые родились и выросли в Ташкенте, и не собирались его менять на любой другой город; неловко сказать, но раньше, в школьные годы, я был уверен, поскольку Ташкент - узбекская столица, то и живут в нём только узбеки.

-Мы с ними из разных социальных слоев, - как-то перед сном высказала мне жена, чувствовалось, что в институте она изучает теорию марксизма.

-Лара, какие слои, ты о чём? Слой у нас один - рабоче-крестьянский, - со знанием дела отвечал я супруге, смутно догадываясь, что теория замалчивает особый слой директоров магазинов, начальников баз и складов и прочих примазавшихся к народному добру.

-А прослойка интеллигенции?

-Например, твоя мать, да? Её интеллигентность дала ей очки с диоптриями в роговой оправе и копеечную зарплату в придачу, - я помедлил, - ну да, и палку сухой колбасы к 9 Мая как ветерану войны.

-Моя мама - честный человек, - с обидой высказала мне жена.

-Вот мы и нашли эту честную прослойку.

-Это несправедливо.

-Что? Что зарплата копеечная? Ну да, жизнь вообще - штука несправедливая. Давай спать что ли...

Вадим, сосед, как и я, днями не бывал дома, в этом наши графики жизни совпадали. У наших жён тоже совпадали, поскольку они нигде не работали. К слову сказать, жена у Вадима была красавица, особенно утром, когда она неторопливо выгуливалась в голубом полупрозрачном халатике, в узких трусиках, если, конечно, она была в трусиках. Если она была без трусиков, это тоже было видно и мне казалось, что она специально задерживается на кухне, в прихожей, чтобы показать мне, насколько она хороша. Позже, когда моя жена уехала-таки на сессию, соседка задерживаться стала чаще, всегда находя повод, чтобы повозиться на кухне, погреметь посудой. Она могла в задумчивости остановиться, слегка повернуть голову, поправить волосы, как будто хотела что-то сказать и не решалась. "Посмотри, какая я!" Да, именно это она и хотела сказать, она играла, получая от этого удовольствие. Когда уже есть все материальные блага, жизнь может показаться пресной, надо придумать себе объект для тайных желаний или лучше того - для соблазна. Может быть, я и был таким тайным объектом. Вадим в это время ещё потягивался в постели в своей комнате, протирая сонные глаза, он уходил на службу чуть позже меня. Впрочем, его супруга действительно была хороша, просто я не слишком обращал на неё внимание, моё сердце было занято. Страшно сказать, я был влюблённым лейтенантом.


* * *


Сегодня я свободен от распорядка дня, от ротной казармы, от Худайдодова и Бахрамова, сегодня я отдыхаю в гарнизонном патруле, а это и есть глоток свободы. Начищенный, наглаженный, в сопровождении двух крепких солдат я гуляю по солнечным улицам Термеза, стараясь держаться в тени тополей. Мы с солдатами даже пьём морс небольшими глотками, предварительно я показываю юному продавцу пальцы в виде щелбана и объясняю, что с ним будет дальше, если не будет сдачи на мой или солдатский пятачок. Улыбается, плут. Город по-азиатски светел, уютен, в нём нет слишком высоких строений, ломающих очертания садов, кирпичных и глинобитных заборов, если не считать армейских крупнопанельных домов и недостроенного каркаса девятиэтажного здания обкома партии. Гранаты за последний месяц дозрели, стали тёмно-красными, теперь ими торговали на перекрёстках по рублю за четыре штуки. Дороговато. На ближайшем повороте улицы мои патрульные, как заговорщики, переглядываются, задерживаются ненадолго, но не успеваю я сгрудить брови, чтобы их отругать, они уже догоняют меня с гранатами в руках.

-Э-э, вы что делаете, грабители?

-Так они висят над забором, то есть над тротуаром.

-И что?

-Согласно римскому праву всё, что находится на моей земле, моё. Тротуар - общественное место, значит, всё принадлежит всем.

-Откуда такой умный взялся?

-Из Ташкента, второй курс университета. Типа, отчислили.

-Типа, за неуспеваемость, - я весело гоготнул, - двоечник. Если я на минуту оставлю на тротуаре свой портфель, это что же, он принадлежит всем? Ладно, давай сюда гранат. Конфискую - по праву сильного.

От широкого арыка, протекавшего через центр города, тянуло утренней свежестью, иногда налетал лёгкий ветерок, заставляя шелестеть листву серебристых тополей. Всё бы хорошо, но у начальника патруля, то есть у меня, есть план от коменданта гарнизона, в котором значится, сколько надо поймать нарушителей воинской дисциплины, слоняющихся по городу. Пункт первый: шесть самовольно отлучившихся. Где их брать, я еще не знал, но комендант, полноватый майор, туго затянутый ремнями, недвусмысленно заявил: не выполним план - задержимся в комендатуре, а патрульные точно сядут на гауптвахту. Что-то мне подсказывало, что комендант не шутил.

Первых двух нарушителей порядка мы увидели в квартале впереди себя. Далеко. Ближе к рынку попались на глаза ещё двое, но они увидели патруль раньше и быстро скрылись в толпе. Рынок - магнитное место, сюда ручейками стекаются деньги, здесь люди меняют их на вещи или просто завидуют тем, у кого они есть, а продавцы превращают свой ходовой товар обратно в деньги. Сюда же стекаются беглецы, чтобы ощутить приступ ложной свободы и запах горячей самсы. На ближайшем перекрестке мы столкнулись с очередным беглецом. Он, не раздумывая, бросился вдоль рыночной ограды. Бежал быстро, поскольку был в самовольной отлучке, но я бежал быстрее, поскольку был тренирован, догнал, и после передней подножки солдат с размаху ударился лицом о горячий асфальт. Не сгруппировался, а должен был.

-Попался, сучонок! - Я тяжело дышал, наваливаясь на него сверху - Добегался.

-В город надо было, очень надо было.

-На гауптвахте будешь объяснять, - я заломил ему руку за спину, делая всякое сопротивление невозможным.

-Больна-а!

-А ты думал, бегать в самоволку - развлечение? Лежи, не дергайся.

Вокруг стал собираться народ, такой же любопытный и сострадательный, как у нас, например, на Рязанщине, и всё бы ничего, но это были узбеки, человек восемь, не меньше. Солдат с разбитым носом, соответственно, тоже был узбеком.

-Э-э, что делаешь, командир? - Вскинул ладони молодой мужик, сразу видно - служил.

-Сильно ударился, больно ему, - причитала тётка средних лет в цветастом платке, наверное, её сын тоже в армии, тянет где-то свою лямку.

-Вай, вай, совсем плохо ему, нет такого закона, чтобы человека бить прямо на улице, - голос из-за спин призывал к смуте.

Да, прямо на улице нельзя. Я оглянулся, ища своих патрульных. Где этот недоученный ташкентский юрист, он объяснит толпе, что полагается по закону тому, кто нарушает служебную дисциплину и убегает из части. Патрульных не было. Они увидели толпу узбеков и решили не торопиться следом за мной, притулившись у соседней чинары. Вот так и предают командиров в бою. Толпа прибывала, всем было интересно, что тут происходит.

-Эй, руски, отпусти солдата, зачем тебе?

-Он на службе, он присягу принимал. Понятно? - Я тяжело дышал. - У него есть командиры.

Но, похоже, всем своим скопищем узбеки не понимали, что такое присяга, и к чему она обязывает, они воспринимали её, как мою прихоть, как атрибут чужого им общества. Чей-то напряжённый взгляд, не поднимаясь до уровня моего лица, скользнул по подбородку, плечу, ремню портупеи. Отвечая ему, я почти случайно провёл рукой по кобуре с табельным оружием - на месте - и вспомнил, кто я есть и что делаю здесь, в Термезе, на самом краю Союза.

-А ну, ко мне, суки! - Заорал я во всё горло на своих патрульных, выходя из себя.

Обстановку надо было как-то взять под контроль, и этот окрик больше предназначался не моим солдатам, а толпе, бродившей на своих узбекских дрожжах. Мои патрульные нерешительно выглянули из-за дерева, потоптались на месте и медленно пошли ко мне. Я огляделся, толпа недружелюбно поглядывала на меня, на патрульных, но уже никто не осмеливался показывать враждебность.

-Вставай, боец! Не вздумай чудить. Ты задержан за самовольную отлучку.

-Мне надо было в город.

-Вперёд!

Не оглядываясь, мы двинулись в сторону комендатуры. Там у меня приняли задержанного, выслушали доклад.

-Ну и как? - Комендант, держа руки за спиной, с интересом разглядывал меня, оценивал. - Пообщался с местной публикой?

-Пообщался. Думал, набросятся.

-Как себя поведёшь. Вот под таким местным прикрытием эта шатия-братия оставляет свои части, бежит, - он кивнул в сторону самовольщиков, стоявших без ремней у высокой бетонной ограды гауптвахты. - Это вопрос. Вот мы его и решаем. От офицера в любой ситуации требуется выдержка и твёрдость, но если необходимо действовать - решимость. А что, лейтенант, ты и вправду стрелять собирался?

-Никак нет, товарищ майор. Даже мысли не было.

-Что же тогда за кобуру хватался?

-Так за кобуру, - я смутился, откуда он узнал? - Пистолет, ну, это как резерв Ставки. Важно, чтобы резерв был.

-Но это же толпа! - Комендант чего-то добивался, и его вопросы попахивали провокацией.

-Мне показалось, если в толпе выбрать одного, главного и напереть на него, как следует...

-Хорошо, лейтенант. Отправляйся на маршрут. План по самовольщикам прежний. Патрульные, если себя не реабилитируют, будут арестованы на сутки - встретив мой удивлённый взгляд, добавил, - за то, что бросили начальника патруля.

План мы выполнили, но лучше бы не торопились. Оставалось ещё два часа до конца службы, когда комендант поручил мне провести занятие по строевой и физической подготовке с арестантами гауптвахты. Их было двенадцать человек. Они были разные и по росту, и по комплекции, а также по цвету погон, но что-то их осязаемо роднило. Все они хотели казаться развязными, дерзкими, может, они такими и были, раз оказались на гауптвахте? Лучше не обобщать; для меня, начальника патруля, они должны быть только солдатами, которые отрабатывают свои провинности. Как-то на первом курсе училища я оставил свой автомат без присмотра, сам отошёл к приятелям прикурить сигарету. Командир роты, увидев брошенный автомат, заорал, как раненный зверь! В общем, мне это стоило пяти суток ареста, зато на всю жизнь запомнил, что бросать оружие нельзя.

-Равня-айсь! - Солдаты зашевелились, но это не было выполнением команды. - Отставить!

Они насмешливо переглядывались, кривили физиономии. Летёха, то есть я, был для них пустым местом, многих офицеров они повидали в нашем гарнизоне, многим плюнули в спину.

-Равня-айсь!

Результат был тот же. Теперь, кто посмелее, стали меня рассматривать, не стесняясь, ждали продолжения спектакля. Им было, на что посмотреть: на моём лице уже разрастались розовые пятна, а в руках чувствовалась дрожь.

-Упор лежа принять!

Не понимая того, я упорно шёл к своей точке невозврата. Они смеялись! Смеялись в открытую, а меня изнутри выжигал адский огонь позора и гнева. И вдруг меня осенило: они - не солдаты. Настоящие солдаты, пацаны, мальчишки служат своей Родине, идут в Афган, рискуют жизнью, а эти ублюдки насмехаются над солдатской службой. Почти без стука я влетел в кабинет коменданта гарнизона, сразу попав под остужающий воздушный поток из кондиционера.

-Товарищ майор...

-Ну? - Комендант скосил на меня удивленный взгляд, продолжая разбираться в бумагах на объёмистом столе.

-Товарищ майор, они не выполняют приказ, они насмехаются.

-Какой приказ?

Он был раздражён тем, что его отрывают от дела, и ещё не понимал, что мне от него надо. Но вот до коменданта дошёл смысл сказанного, его кулаки уперлись в столешницу, и он начал медленно подниматься над столом, пока не взгромоздился над ним всей своей огромной массой. Костяшки его пальцев побелели, одутловатое лицо налилось краской, как минуту назад у меня, наконец, он оторвал взгляд от вороха бумаг и устремил его на меня.

-Лейтенант! - Рычащий горловой звук заставил меня напрячься, как для броска. - Что у тебя на плечах, лейтена-ант!?

-Погоны, - я невольно огляделся.

-Так какого чёрта ты ко мне пришёл?! Действуй, лейтенант! - Он орал громче, чем мой ротный в тот незапамятный день, от его крика содрогнулись стены и мои барабанные перепонки, а указательный палец прямо указывал на дверь. Удар был хорош, крепок, стремителен, он и не мог быть другим. Солдат, стоявший на левом фланге... Какой, к чёрту, солдат? Арестант, стоявший на левом фланге, был выше меня ростом, шире в плечах, я ненавидел его уже за это, а он ещё ухмылялся. Ненавидел, как преступника, осмелившегося не выполнить приказ, посягнуть на святое, на армейский порядок, на мою Родину. Сегодня армейский порядок и был моей родиной. Он не понял, что из кабинета коменданта вышел не я - совсем другой офицер. Он продолжал ухмыляться. Удар был хорош, и его тупая голова отлетела назад, он потерял равновесие, потом неловко всплеснул руками и схватился за разбитое, расплющенное лицо. Этого я уже не видел, я шагнул к следующему арестанту. К следующей ухмыляющейся роже. Я ненавидел их всех. Как они посмели не подчиниться? Они - предатели, а с предателями разговор короток.

Второй арестант был одного роста со мной, он попытался поднять руки, чтобы защититься от удара в лицо, но получил удар ногой в пах и, поперхнувшись, завыл и сложился пополам. Третий попытался принять упор лёжа, но опоздал, не успел, удар пришёлся в челюсть, и он боком рухнул на асфальт, мне под ноги, спеша опереться на руки, чтобы начать отжимание от горячего асфальта, от приграничной земли Сурхана.

Господи, что я делаю?... Нет, я ничего не делаю. Я только повинуюсь своим демонам. Они в обиду не дадут. Я чувствовал прилив сил, прилив воли и уже знал, что препятствий не существует... Внутри меня алым, огненным зевом пылала доменная печь, изрыгавшая раскалённые брызги, горящую лаву гнева.

Они отжимались. Они бешено отжимались. Старались опередить друг друга. Мерзавцы. Трусы... Испугались одного обычного удара в первую попавшуюся поганую морду. Я расправил складки кителя под портупеей, поправил воротничок сорочки, приподнял подбородок и, наконец, выровнял дыхание. Так и должно быть, так, и никак иначе.

Я шёл вдоль арестантского строя, останавливаясь напротив каждого, так чтобы нос каждого мерзавца касался моих начищенных офицерских сапог, пусть знают, как строг и сладок их запах, и чувствовал удовлетворение. Да, удовлетворение.

-Отжиматься! - Хрипело мое горло. - Раз! Раз! Раз!

Пройдя весь строй, я развернулся и также медленно пошёл назад, когда случайно уловил движение в зарешеченном окне комендатуры. В квадратах окна, ограниченных однотонными, выгоревшими на солнце шторами, я разглядел крупную фигуру коменданта, мне показалось, что он улыбался.

-Всем встать! Заправиться.

Я снова шёл вдоль строя, заложив руки за спину, чтобы никто не видел разбитые в кровь кулаки, и глядя им в глаза. Я хотел прочитать в них страх и читал его, совсем недавно они насмехались. Хм, комендант... Комендант спрашивал, зачем я утром брался за кобуру? А сейчас я за неё ещё не брался. Это резерв Ставки, это мой резерв, личный. Пусть только какая-нибудь сука не выполнит приказ. Мозги вышибу...


-Жена, у нас водка есть?

-У нас - нет. Случилось что?

-Нет, ничего не случилось. - Я сидел на диване, опустив голову, неловко пряча разбитую правую руку, и разглядывая серый линолеум под ногами. - Просто неправильный день.

Об этом и не расскажешь, разве кто-то поймет? Вот и жена, если узнает, какой я на самом деле, может испугаться, она ничего обо мне не знает, даже обыденных вещей. Я и сам о себе многого не знаю. Но разве я нарушил присягу? Отчего же так гадко, и где-то там под ребрами скребут кошки?

-Могу у соседей спросить, у них точно что-нибудь есть.

-У соседей? У этих - не надо.

Разглядывание линолеума успокаивало, придавало ровную окраску тревожным мыслям. Они - не солдаты. Кто угодно - преступники, подлецы, отребье, но не солдаты, их место в камерах комендатуры, а не в строю. Солдата бить нельзя, его задача - защищать Родину, умереть за Родину, если придётся. Он достоин уважения даже авансом, в счёт всех своих будущих войн, в счёт всех своих смертей и всех побед.


* * *


Эшелон третьи сутки стучал на стыках Турксиба, но больше стоял на неведомых безымянных полустанках-разъездах. Это не литерный, не скорый пассажирский - тех пропускают без задержки - это воинский эшелон с танками, боевыми машинами, автомобилями на открытых платформах, с солдатскими вагонами-теплушками времён царя-гороха и товарища Сталина, он идёт по своему графику и чаще по ночам. И так полторы тысячи километров до окружного полигона. Днём на полустанках было жарко от перегретых песков, от крыши вагона, ночью в движении - холодно от сквозняков, которые продували щелястые стенки. По сторонам железнодорожной насыпи лежали выгоревшие за лето степи, низовой ветер гнал сухие шары перекати-поля, рассеивающие семена, гнал песчаную пыль. На подходе к Карши эшелон пересёк ирригационный канал, и на следующем разъезде мы стояли среди хлопковых полей. Для нас уже привычно горел красный семафор, а полосатый шлагбаум перед железнодорожным полотном был приветственно поднят, однако, узкая асфальтовая дорога пустовала. Ждать зелёного сигнала для эшелона можно было часами, так что наша пехота бодро высыпала из теплушек размять ноги, оправиться, ещё надо было получить готовый обед в термосах, набрать кипячёной воды во фляжки. Невдалеке на дороге стоял жёлтый милицейский мотоцикл с коляской и грузным милиционером-гаишником, то и дело вытиравшим пот с лысеющей головы и начальственно озиравшим поля. "Не он ли и есть тут главный шлагбаум", - невольно подумалось мне. У обочины стоял грузовик с высокими сетчатыми бортами, наполовину заполненный хлопком, невдалеке - два пустующих жигулёнка, это и был весь местный автотранспорт на текущий момент. По полю вдоль рядов хлопчатника, сгорбившись, брели десятки людей с подвязанными фартуками, с тряпичными мешками через плечо, в основном женщины, закутанные в платки, мужчин было немного, похоже, были здесь и два водителя припаркованных машин, шёл обычный сбор урожая. Один из мужчин подошел в милицейскому начальнику, показал собранный им хлопок, показал на свои "жигули". В ответ услышал много лишних слов, милиционер пренебрежительно тыкал пальцем в мешок, потом - в небо, разводил руками, показывая широту хлопковых просторов.

-Иван, здорово!

Это был Сурепа, его так и звали Сурепа все офицеры, включая комбата, да и солдаты за глаза - тоже. Для своих он был своим, а быть начальником у него не получалось: слишком открыт, слишком очевиден.

-Сурепа, и тебе здорово!

-Задолбался пилить по железным рельсам?

-Типа того, уж слишком скучный пейзаж из нашего вагона СВ, а из вашего? - Несколько разменных реплик для начала разговора.

-Аналогично. Кроме саксаула и верблюдов, никакого разнообразия.

-Они дикие?

-Само собой, дикие, какие же ещё?

-Я верблюдов только в зоопарке видел и то в далёком детстве.

Подъехал ещё один автомобиль, "Иж-комби" вишневого цвета, полосатым жезлом-шлагбаумом ему показали, где встать. Водитель достал документы. Гаишник отмахнулся, что-то проговорил, кивнув на пустые тряпичные мешки, лежавшие рядом с ним. Водитель взмолился, показывал какую-то бумагу, ценную, наверное. Гаишник в ответ покачал головой: ему что накладные, что путевой лист - всё едино, пожалуй, он и деньги не взял бы. Сегодня главное - план по хлопку, в лепёшку расшибись, а хлопок добудь, должно же что-то местное руководство в Ташкент докладывать, а Ташкент должен отчитаться перед Москвой о шести миллионах тонн собранного хлопка-сырца.

-Смотри, сцена для театра миниатюр.

-Знакомая картина. - Сурепов пригляделся. - Каждый год одно и то же. Всех местных подчистую метут, на борьбу за урожай поднимают... Но почему-то в основном достаётся женщинам. И детей сюда же. Да всех почти. Стариков только не трогают. Даже если кто мимо поля проезжает - за шкирку и на хлопок. Эти трое думали, что проскочат - ха, не угадали. Пока не сдашь двадцать килограммов хлопка, так в прошлом году было, с поля не отпустят. Ты знаешь, что такое двадцать килограммов? То-то же. Хлопок, как воздух, он невесомый. Пока соберёшь двадцать килограммов воздуха, уже и солнце на закате.

-А комбайны?

-Хлопкоуборочные? Есть такие, только их не хватает. И после комбайна тоже надо прибраться, вот и прибираются, подчищают до пушинки. Как тебе экзотика?

-Деньги-то им платят?

-Зришь в корень! Вот это и есть вопрос, всё остальное - шелуха. За уборочный сезон семья зарабатывает на машину. Так как экзотика?

-Толково. Ты местный?

-Не-е, я из Киргизии. Хотя, как посмотреть. Считай, что местный.

Эшелон тронулся, чтобы через два часа встать на входе в Карши, дальше ждала Бухара.

В Средней Азии, в каком месте ни окажись, куда ни посмотри - везде древность. Вызывает уважение каждый курган, каждый камень, каждый разрушенный глинобитный дувал, хотя... Хотя дувалы долго не живут. Но что же у них, у нынешних всё так запущено? И потолки в комнатах синие, как двери у лабазов, и хлам всевозможный во дворах свален - не разгребёшь, и дети чумазыми бегают... Великая Древность, Согдиана, Селевкиды, Саманиды - всё медленно разрушается, превращается в священную пыль. Запомнилось со школы, что Бухаре больше двух с половиной тысяч лет. Само имя вызывает душевный трепет, город-памятник со множеством древних мечетей, мавзолеев, но из всего, что я когда-то видел в учебниках истории и на открытках, в голове осталось только медресе Улугбека. Посмотреть бы... Эшелон остановился напротив железнодорожного вокзала Бухары.

-Из вагонов не выходить! - Пронеслось по эшелону.

Вот тебе и медресе Улугбека... Воинский эшелон с не зачехлённой боевой техникой привлекал внимание пассажиров, столпившихся на перроне, горожан и обычных зевак, которые ничего подобного в своей жизни не видели. Танки и БМП на открытых платформах стояли на третьем пути, номера на башнях машин хорошо просматривались, вопрос о секретности снимался как-то сам собой. Мы же с гордостью воспринимали любопытные взгляды, ещё бы: мы вооружены, таинственны, как рыцарский орден, у нас впереди серьёзные дела. Куда идёт эшелон, зачем? Может быть, учения, может, война, кто их знает этих военных, в газетах не напишут. На подходе были ещё два эшелона нашего полка, и стоять нам в крупном городе точно никто не разрешит. Так и случилось, через полчаса эшелону дали зелёный.

Следующим утром добрались до Мары, где нас загнали на запасной путь и в довершение отцепили локомотив. Есть на свете три дыры: Термез, Кушка и Мары; вот, значит, где мы теперь. С нами обращались, как с металлоломом, мол, постоят, поржавеют - не пропадут. Некий флёр от нашей значимости, от важности рассеивался, для железнодорожников мы всегда были обыкновенной транспортной единицей, которую нужно было перегнать из пункта А в пункт Б, точно так же, как тот металлолом. Мимо проходили пассажирские поезда, иногда останавливались, ждали входа на станцию, пассажиры с любопытством всё также рассматривали наше железное хозяйство, у нас же появилось время размять ноги, осмотреться. На привокзальной площади много чем торговали: и лепёшками, и жареной рыбой, и самсой с капустой и мясом. У одного туркмена увидел необычно крупные пельмени в алюминиевой кастрюле, проглотил сухую слюну.

-Покупай манты, командир. Недорого.

-Уважаемый, скажи, хорошо бывает недорого?

-Умно говоришь, не понимаю я. Сам смотри, горячие, дымятся. Вах, покупай, тебе понравится.

-Ну, давай. Попробую, что за манты у тебя.

Попробовал, сделал еще одно открытие Азии. Оказалось, что манты - это не пельмени, что в них много лука и совсем нет мяса, и что туркмены, по всей видимости, такие же аферисты, как и узбеки, в общем, близкие родственники. "Ах, Арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех..."


На третий день на рассвете, облокотившись на поперечный брус нашей теплушки, я смотрел в хвост эшелона. Железнодорожный путь изгибался, и последние платформы и вагоны были хорошо видны, была среди них и цистерна с дизельным топливом для заправки боевой техники. Она горела... Через некоторое время во всех теплушках увидели огонь, который постепенно охватывал колёсные пары, платформу, лизал срывающимися языками днище цистерны, люди махали красными флажками, руками, но, похоже, машинисты тоже видели огонь. Эшелон заметно прибавил ходу, мы спешили к ближайшему разъезду. Едва состав встал, к цистерне устремились и машинисты, и наши технари...

-Отцепляй! Отцепляй...

В голове пронеслась мысль: случись что, я не знаю, как они расцепляются. Это не преподавали, а ведь армия и железная дорога почти родственники. Кто знает, что и когда пригодится. Вот, горит...

Горело по-настоящему. Огромный жгут грязно-оранжевого пламени из люка цистерны с утробным гулом закручивался на высоту пятидесяти метров, распространяя вокруг нестерпимый жар. Крышку сорвало почти сразу, как огонь охватил всю цистерну, облитую с обеих сторон старыми потёками мазута и нефти, её унесло далеко в пустыню.

-Диверсия что ли? Вообще-то, похоже.

После маленького побоища в казарме Сурепов испытывал ко мне симпатию и даже покровительствовал, вот и теперь он присел рядом на склон бархана.

-Да ну, это же не кино, - я пожал плечами, не веря ни в какие диверсии.

-Мы - воинский эшелон, понимаешь? И это - цистерна, она единственная в эшелоне. Совпадение? Ты веришь в совпадения?

-Не верю, ну так что? Кому мы нужны?

-Пацан ты ещё, Ваня. Думаешь, шпионы и диверсии только в боевиках? В буксе не было масла.

-Вот и вся диверсия, как-то не тянет на заговор. Разгильдяйство, мать её...

-Почему в буксе не было масла? - Сурепов настаивал. - Потому что масло слили. Эти суки на всё способны.

Кого он имел в виду, я догадывался, но уточнять не стал - пусть сам скажет. Мысль о том, что туркмены могли устроить такое приключение, мне даже в голову не приходила, не могла прийти. Наверное, самые худшие мысли приходят последними.

-Это басмачи.

-Ты о чём? - Я как будто сжался от лёгкого недоумения.

-Иван, ты - военный, рядом граница, с той стороны Иран. Нужно просто понимать, кто ты есть и где находишься. А насчёт басмачей... Вы там, в России, о них по учебникам читаете, а мы тут живём.

-Как скажешь, Сурепа.

-Зови Корней, как в метрике прописали, - он протянул руку, и я крепко пожал её. - И кстати, особист уже отправил радиограмму в Мары, ищут путевого обходчика.

-Корней, представь себе, находят завтра путевого обходчика, а это, как пить дать, окажется русский мужик с похмелья, рабочий класс, одним словом. И с какой стороны на него ни посмотри, на басмача не потянет. Лучше вот любуйся, как коптит! Красиво.

В стороне на путях выгорала отцепленная цистерна, невдалеке, поёживаясь от нестерпимого жара, продолжал суетиться полковой особист, записывал показания свидетелей. Много ему предстоит работы. Мы сидели, казалось, вдалеке от обжигающего пламени, но и нам приходилось прикрываться руками, чувствуя, как горят щёки.

-Любуюсь. За сто метров жара, как из печи. Азия, однако. Тебе, наверное, дико здесь всё. Я же чувствую, как ты реагируешь.

-Да ты и сам азиат! - Я рассмеялся.

-И горжусь этим. Я как передовой отряд русского войска. Сначала они к нам пришли пожечь, пограбить, погарцевать, а теперь вся Азия наша! Ну, почти вся, - он тоже рассмеялся.

-Кто такие они?

-Кто, кто? Монголы, татары всякие, короче, кочевники. Ты знаешь, что Тамерлан тут недалеко похоронен?

Опять Тамерлан. По курсу средней школы нам давали этого злого гения вскользь, чтобы мы, подрастающее поколение, не запуталось в извергах и завоевателях, которые безнаказанно бродили по Руси, по всему миру.

-Да, рядом, в Самарканде. Узбеки его почитают. Как же, у монголов есть Чингисхан, и они не лыком шиты - у них Тимур. Чем больше загублено людей, тем правитель ближе к Богу. Как тебе логика?

-Корней, а ведь ты - идейный.

-Как посмотреть, - он хитро прищурил глаз, - долго живу, понимаешь ли, вот разные идеи в голове и возникают. А вообще, с детства люблю историю, хм, азиатскую историю, она здесь такая крутая, что вам в России и не снилось. Ты прикинь, никто этому Тимуру-Тамерлану не мог противостоять и везде, где он появлялся, начиналась резня. Вот он идёт, к примеру, на Багдад, арабы знают, что будет, когда он возьмёт город, но у них коленки дрожат. А наши ребята в это время - или чуть раньше - на Куликовом поле полками стояли. Разницу чувствуешь?

-Ты ещё скажи, что монголо-татарского ига не было.

Тут Сурепов остановился, собираясь с мыслями, посмотрел на меня оценивающе.

-Помнишь из Сократа: я знаю настолько много, что имею право сказать, что ничего не знаю. Ну и что мы знаем? Так вот, мы знаем, что монголы разорили Русь, заставили платить дань. И это всё? За два с половиной века Русь, конечно, что-то приняла от азиатов, из их культуры, но полностью сохранила свой корень. Благодаря чему? Благодаря характеру, где православию, где язычеству, благодаря торговле, да мало ли что нас скрепляло. Работать умели, города строили! А ты знаешь, что в Сарай-Берке, столице Золотой Орды, был православный храм?

-Не-ет, - я искренне удивился, такого "ига" я себе не представлял, - зачем это им?

-Вот и подумай, зачем. В русских летописях про иго ни одного слова. Даже у Татищева, это историк времён Петра, тоже ничего нет. Монголы поклонялись многим божествам, верили в духов, они не покушались на православную веру, чтобы не нарушить порядок вещей, тогда и в уплате податей препон не будет.

-Глубоко копаешь.

-Когда живёшь в чужом народе, где ты - меньшинство, себя надо особенно уважать. А знаешь, кто сжёг Сарай-Берке? - Он смотрел на меня лукавым взглядом, покачивая головой, улыбаясь, вытягивал из меня ответ.

-Неужели?

-Да, это был Тамерлан. Тот самый, который не решился идти на Москву, на русскую столицу. В ста километрах стоял и не пошёл. Можно сколько угодно обсуждать эту тему, но Москву он не покорил.

Жар от пылающей цистерны начинал спадать, она догорала, уже скоро должны были дать команду "по вагонам". В голове крутились мысли о диком средневековье, о пирамидах черепов, о непобеждённом русском воине Корнее, хранителе вековой национальной идеи.

-Корней, а ты, правда, ровесник комбата?

-Правда. Что поделаешь, если комбат у нас молодой да ранний, успел и академию закончить, - он засмеялся, - кто-то же должен делать карьеру!

-А кто-то - тупить.

-Ты про меня? Я не обижаюсь. Мне предлагали быть ротным. Как подумаю: что-то же надо делать с этой ордой... Орда - самое точное слово. Ее подчинить невозможно, наши порядки, наши правила им смешны. Они всё это нарушают, не задумываясь. Понимают только силу и кнут. Я так не могу, характер слабоват, да и нервы никуда. Ну, какой из меня ротный?

-А как же карьера?

-Карьера - не самоцель, она меня сама найдет.

Эшелон двинулся только в ночь, Ашхабад прошли ранним утром, не останавливаясь, рассмотреть город не удалось. И уже к полудню добрались до станции назначения, до Келяты.


Белое солнце пустыни... Кто придумал такое название для фильма? Эти слова медленно выплывали из знойного марева. Какое попадание... В самую десятку, в точку... Не я придумал эту фразу, но эти слова действительно были первыми, что пришли на ум, настолько всё вокруг было бело и пустынно. Да и фильм снимали где-то здесь, чуть ближе к Каспию. Стояла удивительная тишина, необычная для железнодорожного разъезда, ни гудка тепловоза, ни стука колес, ни лязга буферов и ни одного путника. Всё замерло. И только этот белый, седой цвет всепланетной пыли, осевшей в окружающем пространстве. Белые пристанционные постройки, белые тополя, белая земля - всё было припорошено этой белой всепроникающей пылью, матовым налётом, скрадывающим естественный цвет мира. Я вышел из вагона с ощущением, что ступил на поверхность Марса, только там всё красное. Впрочем, какая разница, это был мой Марс. Локомотив ушёл. Нас и не думали ставить под разгрузку, белый мир безмолвствовал, и только с каждым шагом под толстыми подошвами моих сапог скрипела белая пыль.

Я бродил по окрестностям, не удаляясь от путей, то и дело оглядываясь на эшелон, медленно врастающий в пустынный пейзаж. Если его день-другой не ставить под разгрузку, он тоже станет частью пустыни, чужеродной субстанцией, забытой посреди песков. Постигать было нечего, мёртвая песчано-каменистая земля, безлюдье и всё то же безмолвие. Поэтому я искренне удивился, когда повернув за угол пакгауза, буквально наступил на край разостланного под раскидистым карагачем большого туркменского ковра. На нём уютно располагалась компания из четырёх нестарых мужчин и пила водку из чайных пиал, раскрашенных бутонами хлопка, закусывая её горячим рассыпчатым пловом, ломтями дыни, виноградом. Один из них, самый худой, был одет в традиционный халат, тюбетейку и невозмутимо сидел, скрестив босые ноги, остальные, также разувшись, возлежали на ковре в полусонных позах, чем-то похожие на ленивых восточных владык, султанов, разве что в обычных брюках советского пошива и цветастых рубахах с закатанными рукавами. Стояла внесезонная туркменская жара, и у меня невольно перехватило в горле, обожгло, как будто это я только что сделал глоток тёплой водки, а не тот крупнотелый туркмен с выбритыми щеками. Водку он пил как чай, неторопливо, маленькими глотками, смакуя. И от того, что по моему лицу ползло удивление, его лицо всё больше расплывалось в радушной улыбке.

-Извините, - я неловко отступил с ковра.

-Заходи, командир! Садись, раз пришёл, гостем будешь, - туркмен продолжал улыбаться, он был постарше других, лет пятидесяти, и теперь, сев прямо, чуть наклонился в мою сторону, протягивая пиалу. - У нас обед, у тебя обед, вместе пообедаем, поговорим.

-Спасибо за приглашение, уважаемый. Правда, спасибо.

-Давай, командир, не стесняйся, садись. Как у вас говорят - в ногах правды нет. Мой дастархан - твой дастархан, - он приложил руку к груди, - кушать будем, водка пить будем, говорить будем. Нельзя проходить мимо, никак нельзя.

Под околышем полевой фуражки накапливался пот, ремень портупеи неприятно сдавливал грудь - форма привычно подменяла содержание. Посидеть в тени раскидистого карагача, расстегнуть ворот кителя, подставить шею ветерку - это ли не соблазн, а я искал убедительный повод, чтобы отказаться. Убедительный и для них, и для себя.

-Дела, уважаемый, дела, - я тоже приложил руку к груди, хотя в отличие от чистосердечия хозяина я играл, лукавил, в общем, лицедействовал. - Не могу.

-Зачем дела? Хорошо отдыхаешь - хорошо работаешь. Плохо отдыхаешь - плохо работаешь, - он с сожалением покачал головой.

Я показал рукой в сторону замершего эшелона, пожал плечами в последней попытке оправдаться. Никогда ещё я не отказывался от водки так поспешно, но в такую жару мне ещё никогда и не предлагали выпить. Впрочем, дело было в чём-то другом. Я не знал их, не знал, как себя вести, не умел с ними говорить, да и о чём говорить с туркменами, живущими на самом краю света посреди океана Каракумов? Молодость близорука, я мог бы почувствовать их интерес, они хотели разговора, хотели узнать, кто я такой, раз приехал в их забытые Аллахом края, забытые настолько, что он престал запрещать им употреблять греховную водку и даже сделал её сладкой. Они были готовы читать меня, как новости из свежей московской или ашхабадской газеты, одобрительно цокать языком, качать головой, а я видел в них только обитателей заброшенного полустанка. В мире ничто не случайно, и если ты наступил на чужой ковёр, то будь добр, расскажи, как здесь оказался, откуда ты родом, как сам, как семья. Четыре пары тёмных глаз с любопытством оценивали меня, ждали продолжения, видя во мне очередного пришельца из далёкой холодной Москвы, бледнолицего командира, начальника. На то она и Москва, чтобы присылать начальников. Разгорячившись, они собирались спросить, почему мир устроен так несправедливо, почему они, важные люди со станции Келята, часть огромной страны, так никогда эту страну и не узнают, не поймут. Водка добавляла самомнения и протеста, туманила голову; после выпитого им хотелось быть кем-то большим, чем окраинное национальное меньшинство. Кто скажет, почему центр мира в Москве, а не в Ашхабаде? Как так получилось? Кого на этот раз прислали из центра мира с целым эшелоном танков? Они хотели услышать меня, пришельца, как будто у меня в офицерской сумке лежали ответы на все их незаданные вопросы. Кто я? Кто я в сущности такой, чтобы суметь ответить на них? То, что для них было важным, для меня ещё не существовало - я был рядовым лейтенантом великой Армии, великой Державы, которую не покорил Тамерлан, может быть, поэтому я выставил вперёд руку, защищаясь от пиалы и пытаясь объяснить, что в полдень пить водку ещё рано. А они хотели просто поговорить.


Прошло два часа, на станции о нас, об эшелоне не вспоминали. Офицеры батальона играли в карты, по второму кругу расписывали "кинга", разомлевшие солдаты дремали в теплушках. Вот уж действительно, солдат спит - служба идёт... Чёрт те что... То гоняешь их до седьмого пота, а тут даже кузнечики не стрекочут, ветерок не шелестит. Я пошёл дальше бродить по станции, откуда-то взялась привычка изучать обстановку, вникать в детали, в общем, всегда надо быть готовым к любому действию, ничто не должно застать врасплох.

Среди прочих пристанционных построек нашёлся и маленький магазинчик. Осторожно скрипнула дверь, пропуская меня в полумрак и отсекая от полуденного зноя. Уже лет сто как толстые кирпичные стены с узкими окнами под потолком берегли здесь мировую прохладу. Я невольно прикрыл веки, здесь начинался другой мир, ещё один.

-Э-э, кто там? Не держи дверь открытой, - долетел голос из подсобки.

-Зашёл посмотреть, что тут у вас.

-Нечего просто так ходить, воздух гонять, покупать надо, - наконец, из подсобки появился хозяин лавки.

Я огляделся, давая глазам привыкнуть. Это был парень чуть постарше меня, в джинсах, в рубашке навыпуск, высокий, симпатичный, нагловатый, в общем, с перспективой. Назвать его продавцом язык не поворачивался.

-А-а, лейтенант! Добро пожаловать в мой магазин, лейтенант. Всё для народа, - он широко развел руки, - всё для командиров.

"И этот служил, - невольно подумалось мне, - интересно, он на гауптвахте сидел?"

На широком, длинном прилавке, заменявшем в магазинчике торговую витрину, красовались бордового цвета зимние полусапожки на толстой подошве. Я повертел их в руках, втянув ноздрями запах новой кожи, пощупал мех, прочитал надпись на подошве - югославские, мой размер. За такими в Москве очередь в колонну по два и длиной в квартал, а здесь - я бросил взгляд себе за спину - а здесь я один среди тишины, старой пыли и странного ощущения средневекового колдовства. Зачем они здесь при тридцатиградусной жаре? Денег я с собой на учения не брал, поэтому безбородый "колдун", стоявший за прилавком, мог наслаждаться моими муками, впрочем, парень на меня не смотрел и этих самых мук не видел. Рядом с обувью, невпопад, были выставлены консервные банки разного калибра, среди них бросались в глаза плоские банки с кольцом и с надписью на непонятном, то есть не русском и не английском языке.

-Что это?

-Это? Португальские сардинки, ну, это как наши шпроты, только крупнее. Что, не видел никогда?

-В диковинку.

-Типа того. Вот в прошлом году ящик испанского портвейна завезли, одну бутылку всего продал. Может, возьмешь? - Он поднял глаза к верхней полке, где в пыли, в паутине стояли те самые импортные пузатые бутылки.

-Сколько?

-Восемь рублей, - он сощурил глаз, глядя на мою реакцию. - Слабо?

-Слабо, не слабо - коньяк столько стоит. Я лучше токайского возьму, - положив на прилавок "трёшку", я стал ждать, пока полный достоинства продавец принесёт мою покупку.

-В моём магазине "Токайское самородное" стоит пять рублей.

-Не может быть. Его цена три рубля.

-В моём магазине - пять.

-Что ты заладил: в моём, в моём? С чего ты взял, что он твой?

-Мой отец договорился в райкоме; кому надо, дал на лапу, и теперь я здесь заправляю, здесь всё моё, - он самодовольно приподнял плечи, удивляясь, какой я непонятливый.

-Как это договорился? У вас что здесь, советской власти нет?

-Вот моя советская власть! - Продавец, молодой симпатичный туркмен, тот, что с перспективой, неторопливо достал из-под прилавка толстую, в два пальца пачку четвертных и долго со значением и гордостью тряс ею перед моим носом. Мимика его лица при этом менялась от полного восхищения собой до презрения по отношению ко мне. Неудивительно, ведь я ничего не купил.

Я же пребывал в замешательстве, прямо сейчас в этом тёмном, полуподвальном магазинчике шатались устои моей великой страны, а также всё, на чём я сам был построен. Молодой туркмен понимал своё превосходство, он знал о жизни больше, чем я, и смеялся легко, свободно, но я ему не верил, до зубного скрежета не верил. Такого не могло быть... Хотелось прибить его прямо здесь, в магазинчике, в его логове с толстыми кирпичными стенами, разукрасить эту смазливую мордашку, но он не был арестантом на гауптвахте. Жаль, что он не был арестантом, не был военным преступником. Он совершал другое, более тяжкое преступление - он не любил мою Родину.


-Ну что, Корней, много выиграл?

-Много - не много, копеечка к копеечке, полтора рубля мои, - он выглядел довольным, - а ты в карты не играешь?

-Хочешь и на мне руки погреть? Не выйдет, у меня тут другие приключения.

-Излагай.

-Прикинь, мне мужики на станции выпить предлагали.

-Брось, мужики на такое не способны, - Сурепов вяло зевнул, - им самим налил бы кто.

-Так местные, туркмены. Вчетвером устроились на коврике, отдыхают красиво. Плов, водочка, виноград. Что тебе римские патриции, только в рубахах с петухами

-И ты отказался?

-Ты что, обалдел? - На самом деле я обалдел от постановки вопроса. - Нам эшелон разгружать, технику с платформ сгонять.

Сурепов смотрел на меня и серьёзно, и одновременно иронично, наверное, пытался понять, насколько я умён или насколько со мной можно иметь дело. Это был воспитательный взгляд.

-Туркмены, говоришь, на коврике этак метра два на три. В обеденный перерыв, говоришь, - он почесал затылок, сдвинув на лоб фуражку. - Ну, один из них - это начальник станции; другой - скорее всего, председатель соседнего колхоза; третий - как пить дать, бухгалтер; четвёртый - ну, может быть, начальник склада. И ты отказался? Ну почему мне никто не предлагает выпить в такой компании?

Сурепов откровенно сокрушался, он решал свой непростой ребус: почему везёт кому-то другому, а он все ходит в старших лейтенантах, не имея ни одного знакомого председателя колхоза. Это в магазинах всё по лимитам, а у председателей раз от раза закрома трещат по швам, то от избытка баранины, то дыни не реализованы, то под хлопок машин не хватает.

-Эх ты, Ваня, слуга государев, о себе не думаешь, обо мне бы хоть подумал. Они же сами навстречу идут, им нужна их маленькая свобода, для них это блат и связи. Хотя зачем она им? Лучше бы о своих семьях думали: у них по десять детей, и все без обуви бегают, игрушки из консервных банок делают.

-Да что я...

-Ты - военный, Ваня, ты - власть. - Видя моё недоумение, он продолжил: - Вот тебе простейший пример: вокруг полигонов полно брошенного железа, по учётам нигде не проходит. Его же надо куда-то девать, это Клондайк! Обычно это уровень командира полка, зампотеха, но если поработать головой, можно что-то извлечь из этого.

-Ну, извини, Корней, так глубоко я не думал. Кстати, в местном магазине продаются югославские полусапожки. Как тебе?

-Да? Удивительное дело, а ты говоришь, край света.

-И портвейн испанский, дорогой, правда. Мне как-то не по карману.

-Испанские галеоны намедни завезли огненную воду в свои заморские колонии. Туземцы несут завоевателям сотни шкурок пушных зверьков, ну, или каракуля. Торжище, однако.

-Интересно, кто тут колонизатор-завоеватель?

-Кто-кто... У кого деньги, тот и с козырями. Идёшь со мной? Если что, дам взаймы.

-Извини, брат, я в долг не живу.

-Да, совсем забыл, ты его исполняешь, - и опять этот воспитательный взгляд, полный не то сочувствия, не то укоризны, - я тоже свой долг исполняю, не сомневайся, и добро помню.


В Термез вернулись через три недели. Открыл дверь в нашу комнату, а там пустота и моё одиночество. Вещи - это просто вещи, символы остановившейся вчерашней жизни, они лежали на тех же местах, что и при отъезде; время замерло, иногда это чувствуешь остро, до боли, а если недели стали бы годами? На всём лежал бы годовой слой песчаной пыли с предостережением: не тронь меня - я древность. Постоял у помутневшего окна, поставил пластинку на наш дешёвенький проигрыватель. "Старинные часы еще идут, старинные часы - свидетели и судьи..." Или свидетели, или судьи - часам надо определиться. За два месяца я привязался к своей юной жене, её присутствия мне не хватало. Любовь? Если заблуждение, то самое приятное в мире заблуждение. Она была для меня оазисом с родниковой водой после долгого пути в знойной пустыне. Да, грустно быть одному, вроде бы дома, а руки ни к чему не прикладываются. На учениях было весело, делом занимались, совершили рейд по хребтам Копетдага, ночевали в горах, удалось даже из "Шмеля" выстрелить, интересный огнемёт.

Как будто улавливая мою неустроенность, разобщённость с самим собой, вызвал к себе комбат Геворкян.

-Ты, между делом, один, жена на сессию укатила?

-Так и есть. - Я непроизвольно пожал плечами.

-Вот и отлично. Тогда давай, оформляй себе командировку в Курган-Тюбе, в автомобильную учебку. С тобой будет ещё лейтенант из третьего батальона Самохвалов.

-Кто старший?

-Как кто? Ты из второго батальона - ты и старший.


* * *


В России, на Украине городок с населением в шестьдесят-семьдесят тысяч был бы районным центром, здесь - третий по величине город во всей республике. Это всё, что я знал о Курган-Тюбе до командировки, и ещё что там живут таджики. Как они живут, ощущая себя такими малыми, такими зажатыми среди высоких гор?

Задача перед нами стояла несложная: забрать из учебной части водителей, молодое пополнение, отслужившее там три месяца, и доставить его в Термез, на границу. Дальше солдатикам предстояли долгие дороги Афганистана: серпантины, перевалы, а с ними фугасы, засады, но я об этом ещё ничего не знал. Мы с Самохваловым прибыли в часть на день раньше, с запасом, курсанты только что сдали последний экзамен по вождению автомобиля, инструкторы оформляли ведомости, удостоверения о пройденном курсе обучения, в местной ГАИ солдатам выписывали водительские права. Командир, встретил нас буднично, чаю не предложил, но зато отправил устраиваться в гостиницу.

-В общем, вы пока погуляйте, осмотритесь. Гостиница здесь одна, так и называется "Курган-Тюбе", как раз для командировочных, в кино сходите, два месяца назад исторический музей открыли, там можете побывать. Завтра в три часа жду, зачитаем приказ по части о завершении курса обучения. Примите документы и личный состав. И - вперёд!

Странный город, настороженный, сонный, мне он таким показался с первых минут. Чего ожидать от Азии? Здесь всё должно быть странно, другой мир, во истину другой, но понять это за три коротких месяца я не сумел: между казармой и полигоном времени для открытий не оставалось. Зелёный город дышал свежестью с отрогов Гиндукуша, это его отличало от равнинного Термеза, над городскими оградами возвышались крепкие стволы грецкого ореха с неубранными плодами под ними, по улицам бесцельно бродили молодые люди в полосатых сатиновых халатах с подвёрнутыми рукавами, в чёрно-белых тюбетейках. И только типовая гостиница в четыре этажа нерасторжимо объединяла Курган-Тюбе с десятками других городов по всей стране. В мире всё странно, с чем сталкиваешься впервые, и этот мир можно открывать каждый день, если в голове копошится голодный червь познания. Бросив кейсы-дипломаты в гостиничном номере, мы отправились познавать мир, в нашем случае - центр города с обязательным восточным базаром, где торговля не замирает ни днём, ни ночью.

-В какую сторону пойдём, Иван? Ты старший, командуй.

-Хватит ржать, Ромчик. Я тут ориентируюсь не лучше твоего. Одно могу сказать точно: в музей на пустой желудок не ходят.

-Сейчас разберёмся, подожди, - Самохвалов остановился, покрутил головой, подозвал к себе проходившего мимо парнишку и что-то спросил у него непонятными словами, но тот всё понял, ответил и показал рукой вдоль улицы.

-Ты знаешь таджикский?

-Так, немного. Я знаю азербайджанский, а другие - приложение.

-Какие-такие - другие?

-Ну, турецкий, туркменский, узбекский, казахский.

-Откуда? - Мир открывался всё шире и совсем с другой стороны, откуда я никак не ожидал.

-Долго объяснять. Если коротко, мой родители - филологи, а родом я из Баку. Логическую цепь прослеживаешь? Жить среди аборигенов и не знать их языка? Это может дорого стоить.

-А что ты у парнишки спросил?

-Где тут можно поесть...

Как оказалось, поесть можно было на площади у железнодорожного вокзала, к шести вечера там готовили плов с изюмом и барбарисом.

Странный город. Если здесь жить, то по вечерам молодым людям и податься некуда, а что делать приезжему?

-Вань, вот о тебе и не подумали при застройке города. Что будет делать вечером лейтенант Платов, когда приедет в досточтимый со времен Чингисхана город Курган-Тюбе?

-Опять ты меня подкалываешь, я уже усвоил, что Азия - это средоточие мировой древности.

-Всё ты знаешь, я не сомневаюсь. Но ты не знаешь, насколько глубока эта древность. Европейский человек сильно изменился за последние столетия, особенно последние лет тридцать. Личная свобода плюс законы, которые его защищают, ещё эта тяга к маленькому семейному счастью. Я ничего не упустил?

-Я заинтригован, продолжай.

-А восточный человек... - Самохвалов выдержал длинную паузу. - Восточный человек не изменился, он всё так же служит своему хозяину. Вот это и есть древность.

Мы шли по одноэтажному городу мимо всё тех же глинобитных и кирпичных оград двухметровой высоты, за которыми горожане прятали свою мусульманскую жизнь. У нас-то в России ничего особенно не спрячешь, малые оградки да низкие заборы с редким штакетником, тропинки, выложенные красным кирпичом, палисадники с ноготками и маргаритками - всё на виду, всё нараспашку. Вот и мальвы поднялись выше ограды, выглядывают на улицу, спелые черные вишни задевают головы прохожих, малина лезет сквозь штакетник, а на окнах домов красуются белые резные наличники, рассказывая всем, что люди здесь живут в достатке, хозяйствуют. Здесь, в Курган-Тюбе, был другой мир, наглухо закрытый от посторонних глаз, таинственный, и уж что-что, а достаток здесь скрывать умеют. Обрывая мои размышления, из ближайшей калитки вышла полная женщина в темной одеянии с тюбетейкой на голове вместо платка, посмотрела на нас мельком, как на пустое место, и выплеснула на улицу помои. Таинственности стало немного меньше.

На привокзальной площади, на высоком помосте, как на театральном подиуме, шло настоящее действо. Повар, молодой невысокий таджик, совсем мальчишка, вооружённый деревянной лопатой, возвышался над огромным чугунным казаном, на мой неискушенный взгляд этот казан был ёмкостью эдак литров на триста, и под ним яростно пылали дрова. Мы зашли на привокзальную кухню, как раз в тот момент, когда повар вёдрами засыпал в казан, в кипящее варево влажный, разбухший рис. Какое-то время окружающие нас таджики терпеливо ждали; уж им-то известен весь путь плова от первого куска курдючного жира до последней головки чеснока. Рис продолжал набухать, пропитывался вкусом баранины, моркови, лука, набирал сладость изюма и лёгкую остроту зиры, надо было немного подождать. Спустившись с помоста, повар поколдовал над огнём, вернулся, приподнял крышку и с закрытыми глазами осторожно вобрал в себя воздух. Мне показалось, что он чуть застонал от удовольствия. Опустив на казан крышку, парень выставил на обозрение пять растопыренных пальцев. Ага, ждём пять минут.

Ну вот и началось. Повар хлопнул в ладони, открыл крышку казана, а сам стал подобен гимнасту, настолько точными и сильными были его движения. Неутомимой бабочкой он летал по помосту, перемешивая в казане плов, то взбивая его, как сливки, то разравнивая ближе к горячим стенкам, и при этом он успевал заглядывать под днище, чтобы подбросить заготовленные сосновые бруски, или наоборот, приглушить не в меру жаркий огонь. Наверное, он был ещё и поэтом, поймавшим птицу вдохновения. Наконец, с огнём закончили, он медленно угасал в тлеющих поленьях. Сладкий, чуть пряный запах дозревающего плова волнами плыл по всей округе, собирая вокруг себя всё новых оголодавших гостей, как мотыльков на яркий свет. К положенному сроку они заполонили все привокзальные лавочки, низкие чугунные оградки, на которые можно было присесть, расположились на траве, скрестив ноги или просто на корточках, похоже, что на плов здесь собирался почти весь город, и как всегда, это были только мужчины. В очередной раз, втягивая в себя сладкий дух таджикского плова, сглатывая сухую слюну, я подумал, что совершенно не умею его готовить и даже не знаю, с чего начинать. Между тем время приближалось к восемнадцати-ноль-ноль, до подачи к перрону ежедневного поезда на Москву оставалось чуть более сорока минут.


Ранние звёзды уже заглядывали в окно гостиничного номера, ложиться спать мы не торопились, ужин был хорош...

-О, Баку! Красивый город, каких поискать, город-сказка, мечта. Пальмы, море, набережная с фонарями. Ну, немного нефтяные вышки пейзаж портят, - Самохвалов от души рассмеялся.

-Русских много?

-А-а, вот чем ты интересуешься. Много-не много, не важно. Баку - город торгашей и космополитов, армян и евреев. Что у тебя есть? Что можешь достать? Какие у тебя связи? Вот, что важно. Русских хватает, куда без нас - инженеры и работяги или, как моя семья - прослойка интеллигенции.

-В общем, ты не смог правильно ответить на бакинские вопросы и оказался в армии, - теперь смеялся я.

-Ладно, поймал. Сдаюсь. Отец у меня партийный и всё такое... Хоть бы в нефтянке работал, а то так, в управлении образования. У него героическая трудовая биография, чистая анкета, а я - часть его анкеты, офицер. Он мне и насчёт Афгана намекал, мол, для карьеры было бы неплохо. Но тут мама встала в позу, объяснила и на русском, и на английском, что она о нём думает. Кстати, мама, - Самохвалов со значением понизил голос, - на бакинские вопросы отвечает правильно, жаль, что не она главная в нашей семье. Вот такие дела, закурим что ли, эх, забьём косячок перед сном, ты как?

-Закурим, - я достал из кителя пачку сигарет, сегодня это был "Аэрофлот".

-Э-э, я угощаю, держи.

Его сигарета была пухлой и немного мятой, я задержал ее в руках, рассматривая.

-Хватит оценивать, сигарета как сигарета, я сам ее набивал.

-В смысле? - Язык часто опережает мысль, и секундой позже я и сам раскрыл этот смысл.

-Травка, травка. Что? Слабо?

-Ну, ты даёшь!

-Надо всё в жизни попробовать, - Самохвалов уставился на меня ироничным взглядом. - Ты же в Азии, приятель. Когда ещё будет такой шанс?

-Немного неожиданно.

-Не ссы, всё путём, Это же не героин - так, баловство. Вся Америка курит, у них это называется марихуана.

-Ты меня совсем за мелкого держишь, - я прикурил сигарету, затянулся, - посмотрим, от чего Америка тащится.

-Ты лучше приляг, расслабься, эффект должен быть полным. Ну-у?

-О-о, тащится, зараза, тащится...

Гирокомпас, вложенный в мою голову, начал стремительно набирать обороты, как барабан заграничной стиральной машины, я испугался, что это бешеное вращение охватит меня всего, и меня стошнит. Я упал в койку с закрытыми глазами в ожидании катастрофы, но... ничего не произошло, если не считать, что я попытался взлететь. И взлетел.

-Ваня, ты как? Ваня?

-Летаю, Ромчик, летаю. Только бы не врезаться в световую опору.

-Приземляйся, приземляйся. Заходи на глиссаду и приземляйся.

-Ага, щас, здесь везде световые опоры.

Через полчаса все летательные аппараты были в ангарах, в сердцевину мозга пришло равновесие. Я лежал на спине с раскрытыми глазами, рассматривая белый гостиничный потолок, уверенный в том, что он неподвижен. Я, наконец, вернулся к своему нулевому меридиану.

-Ты где это взял?

-По случаю. - Самохвалов вяло махнул рукой. - Пока ты вокруг казана крутился, я оглядел аборигенов, носом поводил, принюхался. Спросил, как жизнь, как дела.

-По-таджикски?

-Как смог, так и спросил, на смеси всех местных языков, для большей доверительности, главное, что меня поняли... Кстати, их язык - фарси. И кстати, судя по разговору, здесь много узбеков.

-Ромчик, давно пристрастился? - Встретив всё тот же ироничный взгляд, я добавил уже твёрже, - зачем это? Не боишься, что привыкнешь?

-Остановлюсь, когда надо. А тебе что, не понравилось? Скажи, что не понравилось, ну? - Он вопрошал, почти витийствовал. - Эта чистота мысли, эти яркие грани! Твой внутренний мир отслоился от внешнего, избавился от хлама, теперь он свободен. Ты - свободен...

-Карусели... Только карусели и никаких мыслей.

-В первый раз так бывает. Ты был не готов. Курят не ради курения - ради познания. Сечёшь? Э-э, ничего ты не сечёшь. Картинка перестаёт быть плоской, меняется, становится объёмной со сложными лабиринтами. Ты движешься, и лабиринты открываются.

Хотел того Самохвалов или не хотел, но получилась проповедь, в конце надо было только добавить "аминь".

-Ромчик, ты - умный, кристально умный, только жизнь, она простая, простая, как земля, из которой растут трава и деревья, а из кристаллов растут только кристаллы.

-Говоришь, карусели, ха... говоришь, никаких мыслей?

-Говорю... - Я пытался вспомнить, что я только что сказал - не получилось. - Азербайджанцы курят анашу?

-Айзера? А чем они хуже других?

-Короче, у них с этим легко, - я глупо хохотнул, - так вот какие они, твои земляки.

-Муслима Магомаева знаешь? Знаешь, его все знают. Вот он стопроцентный бакинец.

-Тоже курит?

Мой вопрос застал Самохвалова врасплох, задумчивое выражение скользнуло по его лицу и остановилось. Это был ступор. И что я такого спросил?

-Ромчик, возвращайся. Э-э, возвращайся. Ну не курит, так не курит. И вообще, Муслим в Москве живёт, а я тебя про земляков спрашиваю.

-Что там про них спрашивать? - Вдруг отозвался Самохвалов, как будто стоял на паузе и включился. - Обычные люди, дружелюбные, немного хитрые, не без этого, своего не упустят. Но я иногда думаю, что бы они делали, если бы русских не было? Тебе, правда, интересно?

-Ну как же? Я никогда не бывал в Азербайджане.

-А-а, понятно. В городах они больше европейцы, чем азиаты. В Баку - точно. Так сложилось. Сто лет назад это деревня была, потом пришли мы, то есть, русские, и всё завертелось, теперь Баку - крутой город, промышленный, так что русских хватает, кто-то же должен стоять у станка и пахать. Да-а, когда-то нас было большинство.

-У нас в роте азербайджанцев нет.

-И хорошо, что нет - твердолобые до ужаса, но... исполнительные.

-Постой, ты только что говорил...

-Только не равняй городских айзеров и тех, что с гор спустились из аулов. Городские по-русски без акцента говорят, и прикид у них не хуже московского. Деловые. А сельские - что с них взять? Ишакам хвосты крутить - всё, что они умеют. Их в армию призвали, чтобы они великий и могучий выучили. Учат. Куда бы они делись, - он снова рассмеялся, анаша продолжала давать эффект, - в общем, армия и есть страна, Союз в миниатюре, сшивает, скрепляет, сплавляет. Никто кроме нас... Никто кроме нас с тобой. Ты понял, зачем мы нужны? Думал, в атаки ходить будешь? Будешь скреплять страну.

-С солдатами ясно, а офицеры?

-Мы так хорошо отдыхали, ну что ты меня грузишь?

-Интересно же.

Я был еще пьян, но линия мысли не уходила, хотелось выжать из этого парня всё, пока он так разговорчив, он был для меня бесценным собеседником и даже наставником, несмотря на свой юный возраст, да какой там возраст, мы просто были ровесниками.

-Ромчик, когда люди выпьют, у них разговор получается. Когда они выкурят трубку мира, перекресток сознаний должен получиться.

-Вот это глубина! Ваня, тебе анаша идёт на пользу, чувствуется работа мозга, такое по трезвому никогда в голову не придёт. Слушай, зачем люди пьют чашму?

-Так что офицеры?

-Мой поток сознания говорит мне, что военными становятся в основном русские, славяне. Отец как-то выдал в порыве нравоучения, что русским важен сам принцип службы, служения, это не приносит выгоды, но это долг. Азербайджанцы смотрят на службу по-другому: им выгодно работать на хозяина и зарабатывать. Сечёшь? Они правы по-своему, а разве нет? Уходишь на службу - теряешь своё место в семье, в жизни, его займет кто-то другой, начинаешь колесить по свету - теряешь свою родину, становишься, как перекати-поле. Айзера - народ основательный, так не любят. И я не люблю.

-С кем поведёшься. И что дальше?

-Уволюсь. Что, радикально? А что здесь делать? Каждый день видеть эти тупые рожи? Ты просто не знаешь, что такое настоящая свобода. - Он сложил руки за головой, неотрывно глядя в потолок. - Всегда должен быть выбор.

-Но ты уже выбирал.

-Ага. Вместе с папашей, - Рома беспричинно разозлился. - Ты не понимаешь, выбор должен быть каждый день, а не раз в жизни в юном возрасте. У всех должен быть второй шанс, а если надо - и третий. Я в Баку фарцевал немного, получалось, всегда был при деньгах, в общем, жизнь была. Жизнь. И это тоже выбор. Ни один офицер столько не получает, сколько я тогда имел. А кто я был? Курсант третьего курса, а тут...

-А тут Термез.

-Вот, вот, Термез. Да ладно, и Термез нормальный город, была бы свобода. В Штатах же есть свобода - почему не у нас? Зарабатывай лавэ - и поднимешься, там это просто. Вань, может, я не русский?

-Русский - самый что ни на есть! Но думается мне, ты не свободы хочешь, а как Стенька Разин - воли! Чтобы никого над душой не было. Слушай, ты только служить начал, что у тебя в голове?

-Хорошо, что только начал - время не потратил. А в голове у меня солома, то есть травка, - Рома засмеялся, правильнее сказать, заржал, сел на край кровати.

-Кто служить будет?

-Кто? - Он продолжал вздрагивать в спазмах. - Ага, щас разок затянусь и пойду служить. В четырехмиллионной армии найдут, кем заменить. У нас старлей в батальоне есть, алкаш стопроцентный, бухает каждый день, пьет всё, что горит, может, знаешь? Вот он меня и заменит.

-Может, знаю. Надорвался приятель на службе, - я скорчил виноватую гримасу, неловко вздохнул, - ошибся в выборе дороги и попа-аллл...

-Ему место в психушке, а его каждое утро ставят в строй. Ну бред! Зачем его держать?

-Смысл нам, грешным, не ведом, но теперь, после партийного Пленума его точно уволят, не переживай, очистимся. И... не будет у тебя замены.

-Ваня, мы с тобой здесь болтаем, - Рома Самохвалов вдруг приглушил голос, бросил тревожный взгляд по углам и приложил палец к губам, - а ведь всё, что мы сейчас наговорили - это военная тайна.

Он строго посмотрел на меня, сдвинул брови, наверное, так всегда делает его партийный отец, когда ругается, но вдруг поднял их и снова громко захохотал, не боясь, что возмущенные постояльцы начнут барабанить в нашу слабую филёнчатую дверь...


В кинотеатре "Фароз", единственном в городе, сегодня шел индийский фильм "Зита и Гита", в Средней Азии его крутили уже несколько лет и, странным образом, судя по нахлынувшей толпе зрителей, он не надоедал. Я его смотрел раньше, помнил содержание, но надо было как-то убить время... Большой зал мест на триста в десять часов утра был полон. Тюбетейки, тюбетейки, тюбетейки... Когда пошли титры и самые первые кадры, зал всколыхнулся, послышалось шуршание халатов, дыхание зрителей, гул, как будто это был футбольный стадион, и шёл матч душанбинского "Памира". И тут в минуту всеобщего предвкушения я понял, почему этот город показался мне странным - в нём совершенно не было женщин. Совершенно - значит, ни одной. Весь зрительный зал на утреннем сеансе был забит мужчинами. И свободных мест не было, ясное дело - сегодня кинотеатр выполнит план, а директор при такой заполняемости зала получит и квартальную, а там и годовую премию.

-Слушай, Ваня, это какие-то дебилы! Это детская сказка с индийскими завываниями, но сколько народу!

-Сказка? А мы-то что среди них делаем?

-Мы? - Он великодушно расплылся в улыбке, - отдыхаем, имеем полное право до трёх часов дня. А вот местные хлопчики...

-Ладно тебе, посмотри, они же, как дети, они хотят справедливости, хотят приправить её местью, таким жгучим перчиком, или наоборот, счастливым концом, с гранатовым соусом...

-Взрослеешь прямо на глазах, бледнолицый.

-Хватит ржать...

После сеанса на улицах опять были только парни, только мужчины, всё те же компании бездельников, что и с самого утра. Пока мы шли по центральной улице к учебному центру, они диковато оглядывались на нас, словно никогда не видели русских офицеров, инородцев - на их взгляд, а может, и негров - тоже на их взгляд. Может быть, они хотели потасовки и ждали, когда мы дадим повод? Но случайно оглянувшись на Самохвалова, увидев холодную усмешку в уголках его губ, я понял, что вопрос стоит иначе. Он родился в Азии, ему было лучше знать, какие здесь в ходу манеры, и кто здесь настоящий хозяин. После вчерашней вечерней беседы я тоже догадывался, что хозяин тот, у кого власть и лавэ. Кто бы придумал другое... Кстати, в конце фильма Зита и Гита нашли друг друга...


Откуда во мне легкомыслие? От молодости? Избитый штамп. Кто-то и после сорока остаётся легкомысленным со счастливым или с глуповатым выражением на свежем лице. Это от недостатка мыслей, а начни проникать вглубь вещей - ужаснёшься. Меня прислали выполнять серьёзную задачу, а я с этим авантюристом Самохваловым беспечно провожу время.

Очень далеко от Москвы, с другой стороны глобуса, в самых предгорьях Памира, в казарменном коридоре они стояли вшестером в белом нижнем белье, щуплые, невзрачные, жалкие, они старались тянуться, выглядеть мужественнее. Шестеро молодых солдат, которых не взяли в Афганистан. Причины разные - суть одна: они оказались недостойны высокой чести. Я взглянул на свои часы на кожаном ремешке, уже полчаса как прошёл отбой.

-Товарищ лейтенант, мы тоже имеем право. Чем мы хуже других?

-Чем лучше?

-Мы хотим служить в Афганистане.

Отправить бы их спать, чтобы выбросили из головы всякий мусор. Я смотрел на солдат, готовый выслушать их аргументы, но чувствовал, что аргументов не будет. Этих ребят не включили в список для отправки на войну, на которую им зачем-то надо было попасть, и я хотел понять, зачем. То, что им повезло, до них не доходило. Они пыжились, хмурили брови, говорили умные глупости о долге и чести, так что закладывало уши. Что они могут знать о долге в свои восемнадцать лет? А если они погибнут? Что будет с их родителями, когда придёт похоронка; кто позаботится о них, когда они состарятся; кто положит цветы к их надгробиям, когда они уйдут? Вот главный долг, сынки, о котором вы не думаете! Я смотрел им в глаза, пролистывал свои мысли и удивлялся, что это мои мысли, потому что и сам я никогда не думал о долге перед родителями, перед своими.

-Все курсанты в команду по оценкам отобраны.

-Так и правильно!

-Но при чём здесь оценки? Это Афган, там характер нужен. Возьмите нас, мы готовы!

Солдат, по виду кавказец, с жаром доказывал недоказуемое, брал за горло, наверное, это он подбил других, и они поддались. Вернётся такой в свой аул, а там семья с дедом-ветераном с орденами встречает дембеля, мол, расскажи, внук, как служил, а ему и рассказать нечего, кроме как молодых гонял.

-Ребята, так не бывает. - Я развёл руками. - Зайдите в канцелярию.

Сто комплектов готовых документов лежали в моём дипломате, сто бойцов, снятых с довольствия, были готовы отправиться за речку, так что эта шестёрка в белых кальсонах хваталась за соломину.

В шкафчике у командира учебной роты нашелся электрический чайник, кружки, и мы заварили и разлили чай на всех.

-Вы что, парни? Вы о чём? С головой все в порядке? Афган - это война, настоящая, а не картонная. Ну? Понимаете? Война...

-Что они там понимают? У них в заднице пионерская зорька играет. Кино про героев насмотрелись.

-Но это наш выбор, - кавказец не слушал Самохвалова и в упор посмотрел на своих товарищей.

Пока я высказывал вслух очевидные для всех вещи, внезапно осознал, что эти солдаты большие патриоты, чем я, они покусились на то, о чём я и не помышлял.

-Мы не можем по-другому, - они переглянулись, они не были уверены в себе, может быть, даже трусили, но никто не хотел в этом признаться и уж тем более отступить.

-Ага, хозяева своей судьбы, - усмехнулся Самохвалов. - Богу богово, кесарю кесарево. Как командир скажет, так и будет. Ясно?

Сопровождение до афганской границы команды из ста солдат, только что закончивших учебную автомобильную часть, не требовала от нас особых усилий, солдаты были придавлены ответственностью перед страной, перед своим будущим, они вдруг стали взрослыми и нас, офицеров, не замечали. Каждый из них ехал в Афганистан добровольно, так было сказано в стандартных расписках, которые они вчера отважно подписали. На миру и смерть красна, и подпись было ставить легко, а каким будет похмелье, никто не знает. Я вёз эти расписки вместе с другими документами. Сосредоточенные лица, тоскливые взгляды, брошенные за окна вагона, подсказывали, что молодые бойцы уже примерили к себе все грядущие испытания и даже осознали их неотвратимость. Там, за толстыми стёклами, среди заснеженных хребтов и зелёных долин предгорий Памира, среди кишлаков и абрикосовых рощ протекала чужая мирная жизнь. Чужая - мирная - жизнь. Странное сочетание, в котором каждое слово главное. Какие мысли выплёскивало их сознание, пока поезд стучал на рельсовых стыках? Об Афганистане они почти ничего не знали, оставалось только мечтать, ну хотя бы о крутобёдрых восточных красавицах, о гуриях, укрытых паранджой. Солдат спит - служба идёт, солдат едет - служба опять идёт, солдат уже бежит, а служба, как обычно - неторопливо идёт. Отдохни солдат, впереди будет всё, что угодно, только гурий не будет.

На вокзале Термеза нас ждало несказанное удивление. Пока мы с Самохваловым выстраивали в две шеренги наш доблестный личный состав, проверяли его по спискам, к нам, к нашему строю, быстро подошла, почти подбежала нестарая женщина с тяжёлой сумкой в руках, одетая по-городскому. Она с тревогой заглядывала в лица солдат, проходя вдоль длинного строя, пока один солдат не воскликнул с удивлением, почти с испугом:

-Мама!?

-Сыно-ок!

Солдат, смущённый всеобщим вниманием, не знал, как себя вести, куда деть длинные руки, его лицо горело. Мать после недолгого замешательства бросилась к сыну на шею, пряча ото всех мокрые глаза.

-Обними мать, дурила, - негромко бросил кто-то из строя.

-Мама, что ты делаешь? Мы же тут... мы все вместе.

Он был рад встрече, но страшно смущен, неловок, не хотел показать своё детское счастье, во всём его неловком облике отражались мятущиеся чувства, они волнами накатывали на неокрепшую психику, не в силах сохранить первые солдатские тайны.

-Я знаю, сынок, вы тут все вместе. Я успела.

Лицо матери искажалось, по нему вот-вот должны были хлынуть слёзы, но она держалась, чтобы не опозорить сына. Никто над ними не потешался. Любопытные глаза, завистливые или сочувственные, не отрываясь, наблюдали за приступом материнской любви. Все молчали. Наконец, мать увидела меня, командира, и бросилась ко мне, вымученно протягивая руки.

-Товарищ командир, товарищ командир, можно вас попросить... Только один час, хотя бы один час побыть с сыном, здесь есть гостиница... Я там... у меня номер...

-Мама, Вы что?

Сыну было стыдно за мать, за её слёзы. Он не заметил, как такие же слёзы набухли в его собственных глазах.

-Да что за армия такая! - Скрежетал зубами мой напарник Самохвалов, - детский сад какой-то. Откуда она узнала?

-Какая теперь разница.

-Товарищ командир, ну, хотя бы полчаса, - она взмолилась, как молятся только святым, поднимая к небу глаза, готовая упасть и на колени, чтобы стать ещё ниже, - у меня один сын, у меня больше никого нет.

Я оглянулся на напарника, ища и объяснений, и поддержки.

-У неё истерика, - сказал он негромко, приблизившись ко мне, - она может сбежать вместе с солдатом.

-Да брось.

-Ты хочешь проверить?

-Мамочка, как Вас?

-Елена Николаевна...

-Елена Николаевна, у нас нет в запасе так много времени. Здесь на вокзале есть комната отдыха. Не больше пятнадцати-двадцати минут.

-Я поняла.

-Рядовой Шевченко! Через двадцать минут - в строю! Вперёд!

-Есть! - Солдат бросился к матери, уже никого не стесняясь, и девяносто девять пар глаз с нескрываемой завистью смотрели ему в след.

Я отвернулся. Не хотел видеть, как встретятся освобожденные души, не хотел завидовать чужому мимолётному счастью. А что ему завидовать? Оно же мимолётное, пролетающее мимо, как синяя птица, лишь слегка коснётся крылом, обнадёжит и упорхнёт. А что случится с этим юным солдатом дальше? У него будут два года испытаний, и два года мать будет ждать его возвращения с войны, корить себя, всё ли она сделала, чтобы его спасти. Мать! Она сделала всё, в её руке, которую минуту назад она тянула ко мне, был зажат маленький алюминиевый крестик на простом, ненадёжном веревочном шнурке. Сколько же в нём было слёз и мольбы...


Афганистан... Лёгкий холодок пробежит по спине, вот он, рядом, ощутимый, как дыхание чужого степного ветра. Там война. Все мы немного авантюристы, ищем приключений, вот потому и ментоловый холодок, ожидание бодрит - нет, это ветер бодрит, холодный, пронизывающий. Окна моей служебной квартиры выходили на южную сторону, а значит, каждый раз, когда я смотрел в окно, я смотрел в Афганистан. Он тут рядом, пара километров, вот и граница. Где-то у горизонта голая зимняя степь, пустыня, это уже чужая страна, какая она? Ребята с той стороны с колоннами приходят на день-другой. Все какие-то странные, все пьют, поговорить бы... Да, с ними поговоришь, смотрят оценивающе, с прищуром, с насмешкой что ли... Как там, что? Да, нормально, мужики, духов мочим, а они нас. Далее обычно следует легкое ржанье... Да сам узнаешь, куда ты денешься. Вот он Афган, под боком.

Под боком. Я стою на балконе, смотрю вдаль, однажды и я пересеку границу, эту мистическую черту и растворюсь в иной жизни. В войне. Я редко открываю дверь на балкон. Пыль, эта жуткая, эта надоедливая пыль, мелкая, красноватая, она с ветром-афганцем проникает всюду, ложится тонким слоем на пол, на постель, на посуду, скрипит на зубах, никакие затворы не спасают. Сегодня я стою на балконе, набросив на плечи шинель, подняв воротник, и смотрю, как там, вдалеке горит трубопровод. Это - за границей, у Хайратона, духи подожгли. Весь Термез смотрит на этот коптящий огонь с замиранием сердца, с тревогой, война приближается, огонь - это и есть война.. Может, и стрельба была, но с такого расстояния автоматные выстрелы не расслышишь, тем более что днём и городского шума предостаточно. Уже скоро.

Я смотрю сверху на огромный окружающий меня мир, как будто я птица, вижу пустыни, горы, нитку трубопровода, где-то за далёким горизонтом горят кремлевские звёзды, там отдают команды, но те, кто отдают команды, не могут за них ответить, и с них никто не может спросить. Что я тут топчусь на балконе? Хочу взлететь? У меня другие крылья, как у сокола сапсана, сложенные для пикирования, для удара по цели, для выполнения приказа. И нет другого исхода. Чтобы что-то изменить, нужно созреть, самому прийти к исходу, самому стать тем, кто отдаёт приказы.


* * *


Время как расстояние, как путь, его надо пройти. Или иначе - его надо постичь. И только один тревожный вопрос скрывается где-то в подкорке: какой тебе выпал путь? Как в картах. А что, ты думаешь, выбирал сам? Ну да, ты пытался, ты даже осмелился взять непосильное. На самом деле, есть предложения, от которых никто не может отказаться, и ты не смог... Где-то в небесах тебе аплодируют, твой путь труден, но чем труднее путь, тем мудрее путник к концу пути, а ты думай о себе, что хочешь. Гордись....


-Мужики! Приказ пришел! Через три недели Афган.

-Задолбали, всех под гребёнку метут.

-Значит, не врали.

-Да, ладно, что удивляться. Рано или поздно - итог один. "Мы выходим на рассвете, над Баграмом дует ветер, раздувая наши флаги до небес..."

-Так что? Баграм?

-Всё может быть.

-С понедельника - полигон. Комплектоваться будем.

-Полк разворачивают?

-Нет, там другая схема, на нашей базе разворачивают мотострелковые батальоны, а следом за ними десантно-штурмовой батальон. Офицеры - из Азадбаша, пехота - со всего округа.

-Откуда информация?

-Из надёжного источника, проверено.

-Мужики! В субботу айда в Новбахор, погуляем напоследок, оторвёмся!


Призыв был услышан. Все узбеки куда-то пропали, обычно их в ресторане много: торгаши с местного базара, с ярмарки приходят покушать после прибыльного трудового дня, похвастать своей мошной. Да они и гулять-то толком не умеют, закажут себе водку с бараньим пловом и сидят, бороды поглаживают жирными руками, а если напьются - начнут к русским девкам приставать. Разве это гуляние? Так, кислый ужин... Сегодня, кажется, здесь весь мотострелковый полк собрался, вот это будет весело, по-настоящему. Тема понятна.

Гремела музыка, сверкали кожаные подошвы, у горячих военных парней между лопаток стекал пот. Со мной рядом сидел Джавид из третьего батальона, душевный человек оказался, хорошо мы с ним поддали, обниматься начали, поднимали тосты за дружбу народов. Я его всё хотел спросить про Баку, да так и не смог. С чего наша компания принялась танцевать сиртаки, не знаю. Все были пьяные и весёлые, все офицеры, раскинув руки, встали в большой круг, обнялись, и давай под оркестр отплясывать. Все были уверены, что это сиртаки и есть. И ничего, очень хорошо получилось, весело. Жена всё дергала меня за рукав, чтобы я вёл себя прилично, она так и не поняла, что она здесь лишняя. Бабы зачастую ничего не смыслят в делах своих мужиков, совершенно ничего, думают, что они всегда главные, как на кухне. Но приходят и трудные дни, когда главными становятся мужчины. Наконец, забрав бокал шампанского, она примкнула к своим подружкам в глубине зала, оставив меня с друзьями. Водки выпили немеряно, да вроде как и повод был стоящий, хоронили-таки мирную жизнь. Афган, ребята, Афган, повеселимся! Троекратное: Ура! Ура! Ура-а!

За соседним столиком сидел Володя Александров, как всегда не один - с юной девой с распущенными волосами и глазами русалки. Обычно он не пропускает ни одной юбки, сегодня та же история, и что они в нём находят? Он, конечно, красавчик, но вылитый монгол, а впрочем, душа нараспашку, выходит, что русский.

-Эй, Охотник, как дела?

-Не спугни удачу, братка.

-Кто на этот раз?

-Кореяночка, смотри, какая ладненькая, - он приобнял сидевшую за его столиком робкую на вид девчонку, действительно не похожую ни на одну узбечку, - у меня кореяночки ещё не было.

Я смотрел на неё с удивлением, потому что корейцев (и китайцев заодно) видел только по чёрно-белому телевизору, и думалось мне, что живут они на самом дальнем востоке.

-А все остальные?

-Э-э... Пройденный этап. Хочу всех попробовать.

-Ну-у, ты гурман.

-Можно и так сказать, но через женщин к мужчине сила приходит, а мне сила нужна. Вот чёрненьких нет в Термезе, жаль.

В его приглушённом, мягком голосе действительно прозвучало сожаление, - до Африки далеко, да и как туда попасть? Если только советником в Египет или в Анголу завербоваться, так когда это будет?

-Может, за речкой есть?

-Негритяночки? А что, может и есть, придётся рискнуть. Они, должно быть, зажигательные. В них самая большая сила. У-ух, южная кровь.

-Ага, кровь, у тебя сейчас кровь наполовину с водкой.

-Кто знает, когда еще так повеселимся? Лови момент!

Подошел ротный, месяц назад прибывший в полк из Афганистана, в его красных нетрезвых глазах веселья не было, в них ничего не было, а к складкам губ приклеилась дурацкая ухмылка.

-Веселитесь? Первая загранкомандировка? Тогда тост. Наливай, летёха. Ну, даст бог, чтоб не последняя, - он опрокинул в себя водку, не дожидаясь, когда мы стукнемся рюмками, в горле у него что-то отрывисто заклокотало, похожее на приступы смеха, но глаза так и остались пустыми.

-Даст бог, командир, - я неловко пожал плечами, - вот, гуляем, чем не повод?

-Война, мать её... - всегда хороший повод, - его зрачки упёрлись в меня, и взгляд ненадолго стал осмысленным. - Бог даст, он не жадный - он милосердный, если ты его признаёшь. А вот сумей взять! Держи голову холодной, летёха, всё остальное приложится. Эх, пиррова гулянка... Прости ты нас грешных.

-Ты хотел сказать, пиррова победа.

-Поучи меня, сынок, - не оборачиваясь, он пошёл сквозь отплясывающую толпу к своему столику, где его ожидал полупустой графин с водкой и одинокая опрокинутая стопка.

-О чём это он?

-О ком, братка, о ком. О нас с тобой, - Александров вдруг порывисто обнял меня, - молится, чтобы с нами ничего не случилось. Разве не чувствуешь?

-Странно как-то. Он же пьяный в ноль.

-Как умеет, так и молится.

-Что мы там будем делать? - Я попытался перевести разговор на другую тему.

-В Афгане?

-В Афгане, где же ещё? Нас же вводят под какую-то конкретную задачу.

-На месте разберёмся, а задача одна: помериться мускулами с янки. Они, суки, везде, они повсюду, расползлись по миру, как проказа.

-Причём здесь американцы?

-Они всегда причём, думают, что они самые крутые. Их уши отовсюду торчат. Не так что ли? Вот бы навалять им.

-И наваляем, - я расплылся в глупой улыбке, - всё повторяется, всё возвращается на круги своя. Так ведь? Раньше был Рим, был Карфаген - две державы, два врага.

-Ну? И кто теперь Карфаген? Впрочем, не важно, - он пьяно закачался, - Карфаген должен быть разрушен.


Спал, как убитый, ни снов, ни миражей, наверное, таким и должен быть переход из Вчера в Завтра, короткий, длиной в одну ночь. Что там будет с Джавидом? Мы так здорово отплясывали вчера. Что будет с Охотником? Вдруг и правда в Афганистане есть негритянки? Что будет с ротным после всех его командировок? А что со мной? Разве узнаешь, когда даже сны не снятся. Вот и всё, мы своё отгуляли. Весело было, так весело, что поутру ощущалась нехватка памяти, и хотелось пить прямо из-под крана, а уже в следующий понедельник, на рассвете батальоны двинулись на полигон. Учения, ясное дело. Жизнь - она и есть одни сплошные учения. В мирное время - готовься к войне, повышай мастерство, в войну - отрабатывай, отгребай, после войны - будь на страже. Неразрывная цепь военных времён и военных событий, диалектика. Что там дальше согласно диалектике? Жена в последние дни как будто с ума сошла, то плачет в истерике, как над мёртвым, то падает на меня белой грудью, целует, не переставая, никогда такой страстной не была. "Старинные часы еще идут... Амуры на часах сломали лук и стрелы". А ребёнка у нас так и нет, наверное, потому что слишком часто в душ бегала. Дура. Хотя, что я говорю, меня же не убьют, не может такого быть! Ещё поживём, настругаем ребятишек, еще успеем. Не до того сейчас. Голова забита всякой ерундой, сказать, что войной - не точно. Я не знаю, что такое война.