# Нелюдь

Екатерина Наговицына

Костер встрепенулся от подброшенной внушительной охапки сухостоя и, жадно захрустев ветками, благодарно загудел, весело салютуя искрами заходящему солнцу. Наступало его законное, костровое время и, чувствуя это, он начинал теплом приманивать к себе людей, пока еще занятых своими человеческими суетными делами, наперед обещая, что стоит им сесть рядом, вглядеться в его переливчатые сокровища, и он тут же переключит настроение на особый лирический лад, уводя от хлопот и забот дневных к неспешным разговорам в сумерках.

И люди торопились, предвкушая отдых.

Вот коренастый, с седой, косматой шевелюрой, мужик, похожий то ли на деревенского деда, то ли на медведя, глянув, как за горизонт скользнул последний луч солнца, сноровисто перехватил топор и ловко разрубил последнюю чурку. Осмотрел наколотые дрова и остался доволен.

"Хорош. Хватит", - сам себе пробормотал он, отерев пот с лица.

Вот второй - молодой, с улыбчиво-веснушчатым лицом рязанского парня, окинул взглядом темнеющее небо, в котором местами стали поблескивать проявляющиеся звезды. Проверил на прочность сколоченные из подручного, тут же у костра, стол и скамейки. Затем снял с поперечины, прихватив перчаткой, закоптелые котлы. В один, с кипятком, сыпанул добрую горсть чая. Из другого, с картошкой в мундире, слил воду.

По крутоватой тропке от небольшой речушки поднялась женщина. В одной руке она несла ведро, в другой - полотенце. Наконец-то после долгого дня ей удалось ополоснуться, и на миловидном, уставшем лице играл румянец от холодной воды. Она не торопясь оглядела поставленный палаточный лагерь, погружающийся в сумерки лес, дорогу, и устремилась к костру.

- Матвеич, судя по дровам, ты здесь на зимовку наметил оставаться, - улыбнулась женщина.

- Елена Васильевна, ты и без меня знаешь - запас карман не тянет. Да и осенние ночи зябкие. Денис, ну что, отужинаем?

- Так готово все! Но чай надо будет немного подождать, - Денис гостеприимно пригласил к самодельному столу, где горкой лежал нарезанный хлеб и дымилась остывающая картошка.

- Добре. Нам торопиться некуда. Вся ночь впереди, - скамья под Матвеичем жалобно скрипнула, но выдержала.

Расселись. Каждый взял по картофелине и, перекатывая горячие клубни по ладоням, начали чистить. Матвеич густо присыпал белую мякоть солью и, откусив, довольно крякнул:

- Хороша!

- Да уж! - всем своим видом поддержал утверждение Денис.

Дальше ужинали в тишине. Каждый думал о чем-то своем. Елена, судя по залегшим глубоким морщинам, которые к ее сорока пяти годам добавили пяток, видимо, о заботах.

Денис подолгу вглядывался в переливы костра, неслышно шевелил губами, наверно, складывая строчки нового, еще не рожденного стихотворения. Затем словно спохватывался, откусывал от картошки и, пока жевал, вновь проваливался в творческий процесс.

Матвеич же, удобно расположившись, ел не спеша, то и дело хозяйственно поглядывая по сторонам, очевидно, размышляя, всё ли за этот день сделано как надо.

Сумерки сгустились, высветив пятак вокруг костра. Денис разлил чай и только хотел передать кружки, как из темноты леса послышался равномерный, размеренный стук. Словно кто-то палкой о ствол дерева ударяет, но без азарта, а так, с расстановкой: тюк... тишина... тюк... снова тихо... и опять... тюк. И вроде рядом совсем, а в тоже время из зачерненной чащи.

Денис чуть кипятком не облился, вздрогнув от неожиданности.

- Что это? Ветер?

Да только как назло - тихо, ни одна ветка не шелохнется. Костер притухать стал. И хотя тепло дневное еще задержалось, а всех озноб колкий пробил. Матвеич поежился:

- Плохо дело...

Денис аж на шепот перешел:

- Матвеич, это что? Зверь, да?

Но тот вдруг резко одернул:

- Тихо. В костер смотри! Не оборачивайся! - и сам взгляд в землю потупил.

Денис чуть не взвыл от непонятной навалившейся жути и от запрета обернуться. Заёрзал, но перечить поостерегся, да и Елена Васильевна на него шикнула, а сама так же, как велел Матвеич, в костер уставилась. У Дениса, словно у пса, загривок вздыбило, когда он почувствовал, что словно стоит кто за спиной. Стоит, смотрит, но не дышит! И это "не-дыхание" было настолько ужасным, что по телу волной холод прокатил да в ноги опустился, и они словно заледенели, отяжелев и обездвижев.

А Матвеич, по-прежнему не отрывая взгляд от костра, что-то негромко приговаривая, взял ломоть хлеба, разломил пополам, одну часть кинул через левое плечо, а другую - в костёр. Затем ухватил по доброй щепотке соли и повторил - одну за спину сыпанул, другую в костер отправил. После чего вытянул из кармана платок и быстрым движением разорвал посередине и повторил то, что сделал с хлебом и солью. Костер жадно подхватил подношение, встрепенувшись пламенем, и словно все вокруг отмерло, зашевелилось. Ветерок легко проскользнул. Деревья зашумели, зашелестели листвой. Птица запоздало где-то вскрикнула. И навалившееся оторопь вмиг прошла, словно и не было ничего. Как и не стало пугающего стука. Денис, почувствовав изменение вокруг, вопросительно, исподлобья, глянул на женщину, которая быстро, украдкой перекрестилась, затем на мужчину:

- Матвеич, это что? У меня чуть мотор не встал!

Тот подумал минуту, словно взвешивая, рассказывать или нет, и решившись начал:

- Бабка моя, Клавдия, давно покойница, рассказывала, что иногда, в лесу, между вечером и ночью, к костру может выйти... некое существо, имя которому Палсмурт. Хоть и относится он к низшим духам, но выглядит как человек. А вернее, как полчеловека. С одной ногой, с одной рукой и одним глазом. Предвестник его появления - вот такой размеренный стук. А потом раз - и уже за спиной стоит. Ждет. И, как бабка говорила, кто в этот момент обернётся, со взглядом его рыбьим встретится, тот против воли вопрос ему задаст: "К добру или к худу?" И Палсмурт, словно в насмешку, смрадно прошелестит: "К худу!" Потому как злой он и добра по определению никому не делает. Ну а несчастливец, кому худого пожелает, у того либо из домашних кто в ближайшее время помрет, либо сам преставится. Поэтому предки мои вокруг костра каленым ножом большой круг очерчивали и подношение духам у опушки леса оставляли. Вот такая нежить...

- А ты что пришептывал? Заговор какой-то специальный знаешь против... этого... как ты его назвал?

- Палсмурт. Нет. Не знаю. Бабка что-то говорила мне, мальку, да только давно это было. Запамятовал. А тут такая оторопь на меня напала, что кроме как "Господи помилуй!" вообще ничего выговорить не смог, хотя верующим себя особо никогда не считал.

- Ой уж, оторопь на тебя напала, я вот чуть сознание от страха не потеряла! - попыталась улыбнуться женщина. - Прям ведь натуральное такое ощущение возникло, что стоит нечто у меня за спиной и затылок взглядом жгет. Если бы ты шаманский свой ритуал не провел, я бы не выдержала и, честное слово, обернулась! А сейчас-то можно оглядеться?

Мужчина кивнул. Все трое осторожно осмотрелись, не увидели ничего ужасного или подозрительного, и облегченно выдохнули. Денис передал всем чай. Елена, обхватив закоченевшими пальцами горячую кружку, вдруг вспомнила:

- А моя бабуля, царствие ей небесное, когда мы у нее в деревне летом гостили, остерегала нас, детей, по одному в лес за кладбищем ходить. А он там действительно какой-то странный был, темный. Сосновый. Но деревья все кривые, низкорослые, разлапистые. Правда, грибов белых там, на удивление, полно росло. Так вот бабуля нам, внукам, говаривала: "В лес за погостом не шастайте, а если уж понесет вас лешак туда за грибами, то друг к другу чтоб близко шли, и старшие за младшими впригляд!" Мы ей: "А почему, баба?" А она нам тогда про белую женщину без ног напоминала. Вроде как парит она в воздухе, платье болтается, а под ним ничего, пустота, но зато руки длинные, пальцы крючковатые, ногти желтые. Зовут ее вроде... Зайан. И вся жуть в том, что пойдет так человек по какой надобности в лес один. Идет себе, грибы-ягоды собирает или веники режет, вяжет. Вокруг ни души. Обернется, а перед ним уже Зайан. Висит безмолвно, лицо-то сплошь белыми длинными волосами завешено, и если ей человек этот приглянется, то цап его ногтями за лицо - и утащит. И нет никакой возможности у человека ее силе противиться. Потом, правда, таких потеряшек находили повешенными в гуще леса. Ноги над землей болтаются, а рядом ни пенька, ни уступочка... Вот такая история. Одно слово - нечисть.

Денис поежился. Встал, подкинул в костер дров и долил себе в кружку чая.

- У меня бабушек не было. Умерли еще до моего рождения. Но однажды отправили меня родители в лагерь, на летний отдых. Компания нас, подростков, подобралась что надо. Сдружились с Васькой, Егором и Серегой накрепко. За нами, двенадцатилетками, поставили воспиткой деваху молодую. Так у нее там своя любовь-морковь случилась с охранником, поэтому она особо за нами не шпионила. Лагерь наш, "Мечта", в лесочке находился, недалеко речка была. Ну, мы потихоньку то на рыбалку смоемся, то по леску шаримся, в войнушку играем. А однажды Васька, весь такой деловой, прибегает и говорит, что воспитка ночью, после отбоя, на свиданку с хахалем своим сговорилась. Ну и предложил нам вроде как спать лечь, а потом по-тихому, чтобы девки не сдали, на речку смыться, костер развести, хлеба пожарить, рыбу половить. Так сказать, посидеть по-мужски. Мы от такого предложения в восторг. Днем сходили место присмотрели, дров, валежника натаскали. За ужином полные карманы хлеба насовали. В общем, подготовились. Ну, и все у нас как по маслу прошло. Воспитка только за двери, мы со своей комнаты в окно. Пробрались до места, как спецназовцы, кустами да оврагами. Костер развели. Сидим, треплемся. О девках, конечно, разговоры все: кто дура, кто красотка, но тоже дура. Кто кого на дискотеке пригласить хочет, чтоб, значит, между нами какой неудобняк не вышел. Друзья же все-таки. Мужики.

Прилично посидели. Хлеб уже почти весь съели. А ночь теплющая, июльская. Кто-то из нас предложил искупаться. Подорвались, шорты, футболки скинули и вроде как рванули уже заныривать, смотрим - а Васька даже не шелохнулся, за коленки себя обхватил и сидит. Мы ему - погнали! А он вначале вроде ссылался на фигню какую-то, а потом говорит, мол, пацаны, не ходите купаться. Нехорошо это. После двенадцати.

Хотел я ему тогда, что-то про ссыкло ляпнуть, да только трусом он уж точно не был. Ну, после наших расспросов колонулся, рассказал нам чудное. Что, мол, в речках иногда прячется Анчутка. Бес такой, беспалый и беспятый, но быстрый. Так вот, если после полуночи в речную воду нырнуть и под водой глаза открыть, то Анчутку и увидишь. А как его многоглазую ухмыляющуюся морду узришь, то тут же потеряешь, где низ, где верх. Куда всплывать? Ну и, ясно дело, потонешь. Тут тебя Анчутка и приберет. Под корягу зацепит, и когда тело раздует, вместе с рыбами до костей обглодает. Очень любит глаза да язык выедать у утопленников.

Мне тогда вроде и жутковато сделалось, но захотелось себя совсем по-взрослому поставить. Фыркнул, что, мол, детские страшилки, и в речку полез. А там, скорей всего, рыба крупная на приманку приплыла и меня своим холодным хвостом по ногам погладила. Так я, чего таить, как ошпаренный с криком выскочил. Ну, мы, после этого по пионерски костер потушили и по-бырому обратно. И такой чудесной, уютной кровать в ту ночь показалась, что описать сложно. А купаться я в то лето даже днем больше не лазил. Потом, конечно, забылось, отпустило. А вот сейчас вспомнилось...

Вдалеке коротко просигналила машина, и тут же затрещала рация, предупреждая, что едут свои. Но Денис все равно притянул к себе автомат и поднялся навстречу выехавшим по ухабистой лесной дороге двум автомобилям - "Ниве" и "Батону". Матвеич и Елена тоже встали, поприветствовав водителей и вышедшего из "Нивы" мужчину в полевой форме. Даже в темноте наступающей ночи в прибывшем чувствовался странный замес из внутренней вздыбленности и многодневной усталости. Он подошел, пожал всем руки, быстро, деловито окинул взглядом палатки и сел к костру, протянув к огню ладони.

- Хорошо у вас... Елена Васильевна, солнце наше, все у вас готово? Завтра-послезавтра ждите, раненых к вам повезут. "Батон" с Петровичем в подмогу оставлю. На днях эвакопоезд подойдет. Дальше - сами знаете, что делать, не мне вас учить. Матвеич, операционная готова?

- Так точно, товарищ полковник! - отчеканил тот.

- Ну а ты, боец, как себя чувствуешь? Зажила нога? - обратился он к Денису.

- Затягивается. Осколок вынули, зашили. Думаю, через неделю буду как новенький.

- Вот и славно. Приглядывай здесь. Чтоб ни одна чертова холера наших докторов не огорчила!

Елена протянула полковнику кружку с чаем, но тот отрицательно качнул головой и вытянул из карману фляжку, открутил крышку и, сделав несколько внушительных глотков, предложил присутствующим, но все отказались.

- Тимофей Павлович, что случилось? - спросила женщина. Она впервые видела этого всегда собранного, сильного, спокойного офицера в таких растрепанных чувствах.

И он, посмотрев ей прямо в глаза, помолчал, подыскивая слова, и кивнул в сторону машин.

- Там. Ребятишек мы вам привезли. Девочку пяти лет и мальчонку, четыре годика. Проверяли сейчас машины со знаком "беженцы". В "реношке" мужчина за рулем, с ним жена, ну и детишки эти на заднем сиденье сидят, глаза по полтиннику. Мужчина вышел, документы на проверку подал, вежливый такой. Жена в машине сидит, внимательно за всем наблюдает. А у сержанта нашего, который машину осматривал, дома такие же по возрасту ребятишки. Ну он возьми, спроси их: "Куда с родителями едете?" А девочка ему в ответ прошептала: "А это не наши родители..." - полковник еще отхлебнул из фляжки. - Представляете, они, бандеровские шкуры, и впрямь мужем с женой оказались. Родителей прямо на глазах у малышей убили и в канаву сбросили. А им сказали, что если те вякнут, то там же окажутся. В общем, решили под прикрытием детей из окружения выскочить.

Помолчал и добавил, словно выдохнул,

- Нелюди!