# Оглянувшись в будущее

Владимир Константинович Олейник

О романе Глеба Боброва "Эпоха мертворожденных"

Оглянувшись в будущее


Опасность в искусстве жанра всевозможных "катастроф" доказана общественной практикой. 11-м сентября, например. Любые, даже самые нелепые и отвязанные от реальности фантазии имеют удивительное свойство сбываться с течением времени. Закон материализации идей, однако. Вот и антиутопию можно рассматривать как прикладную футурологию. С одной маленькой поправкой. Если футурология рассматривает вероятную возможность развития Общества в целом, то антиутопия концентрирует внимание на судьбе Человека, по которой и "проходят ногами" все эти гипотетические обстоятельства.

Роман луганского писателя Глеба Боброва "Эпоха мертворожденных" можно смело отнести к антиутопии. Потому что, несмотря на структурирование будущего времени в рамках открытой политической тенденции, в центре романа остается проблема Человека. И эта проблема рассматривается многоуровнево - в идеологическом, философском и национально-культурном аспектах. И, конечно, в историческом, потому что будущее всегда складывается из настоящего и прошлого.

Антиутопия - "неправильный" жанр в принципе. Ибо разрушает иллюзии на прекрасное далеко, на "дивный новый мир", не оставляя читателю надежд на упорядоченность и блаженную предсказуемость мироустройства. Никаких надежд ни на кого, кроме самого себя. Вот и Бобров написал "неправильный" роман. О национально- культурном, идейном и ценностном расколе на Украине и гражданской войне. В недалеком обозримом будущем. О жестокой и беспощадной войне всех против всех, какими обычно и бывают братоубийственные войны. С физиологическими подробностями и оцепенением разума, с резким понижением, обвалом болевого порога. С разрушением привычных связей и мест сегодняшнего проживания - вплоть до улиц и нумерации домов. Хочется крикнуть, что это невозможно. Но в 1935 году Синклер Льюис именно так и назвал свой роман - "У нас это невозможно". О приходе фашизма к власти в США. Предупреждая об опасности. Рисуя ее катастрофический облик. Романы Оруэлла и Хаксли - хрестоматийные примеры возможности невозможного. Физиология войны у Боброва находится в том же понятийном ряду. Как сигнал гражданской тревоги.

"Эпоха мертворожденных" стала плодом трехлетних размышлений писателя после "апельсиновой революции". Именно тогда явственно обнажился раскол Украины по линии Восток - Запад. Раскол стратегический, идентификационный, мировоззренческий. Но только его корни находились еще глубже - в распаде Большой страны, Империи. В разрушении "Большой идеи", объединявшей разноплеменные народы. Распад влечет за собой не только центробежное движение, но и смену ценностных ориентиров. В том числе замену "Большой идеи" национальной. А выстраивание нового национального государства в многонациональном обществе всегда чревато агрессивным национализмом. Чтобы доказать свою состоятельность. Пассионарное национальное большинство просто "съедает" меньшинства. Как это было в Чечне начала 90-х. При паритете пассионариев агрессия национализма заканчивается межэтнической и межконфессиональной бойней с распадом страны. Как это было с Югославией в те же годы. Украина все 90-е годы находилась в состоянии неопределенности - политической, экономической, культурной, - между Западом и Россией, Львовом и Донецком. 2004 год покончил с неопределенностью, электорально разрезав страну пополам. Дальнейшие политические баталии дискредитировали элиты с обеих сторон, принуждая их не только к компромиссу, но и к поиску новых решений. Например, легитимации президентом Украины перед внеочередными выборами в качестве национального героя гауптштурмфюрера СС Романа Шухевича. О возможности ответной реакции с другой стороны и написан роман Глеба Боброва.

Но "Эпоха мертворожденных" - не о политике. О людях, находящихся в стороне от политики, но оказывающихся ее жертвами. У Боброва жертвой становится целый народ, ибо последствия касаются всех без разбора. И невозможно укрыться за дверью ни от бомбежки, ни от мародеров, ни от ежедневно меняющихся властей. Последствия бездумной политики в результате всех делают участниками происходящего действа под названием гражданская война. И возможности выбора ограничены:


"Хочешь изменить что-то к лучшему - готовься к жертве, к кресту. Топай собственными ножками на персональную Голгофу. И теперь - только так. Альтернатива - вскрыв вены, тихо умри в подвале неотомщенной жертвой: без яиц и с порванным очком. Это не я придумал, это универсальный закон бытия. Так уж повелось на нашем шарике - все на заклании держится. Только сейчас - все сконцентрировалось до предела и мы все попали на обычную стезю обреченных. Либо - с гранатой под танк, героем; либо под нож мясника, бараном. Так что, нет теперь никакой проблемы "потерянного поколения". Всё, о чем мы говорим - категории потерянной эпохи. Понимаете?! Эпохи мертворожденных!"


Резкость суждений героя романа - Кирилла Деркулова - определена его принадлежностью к поколению, рожденному в 60-х. Определена его социокультурным воспитанием, его подсознательной внутренней связью с "Большой идеей" и осознанием ее кризиса. Фактически, поколение Деркулова оказалось в кризисе собственной тождественности. Но при этом оно продолжает ощущать себя частью Большого народа. Поэтому само физическое наличие Деркуловых - угроза для осуществления национальной идеи, "свидомости" в романе. Отсюда языковая, культурная, идентификационная агрессия против его и ему подобных. Однако внешнее воздействие иных идентификационных кодов ведет либо к конформизму, либо к сопротивлению. Конформизм - это сознательный отказ от Большого в себе, понимание необратимости потери и участь жертвы. Сопротивление ведет к борьбе, к возможным статусным утратам и к той же жертвенности. Крайние варианты - беженство или война! Особенность личной биографии Деркулова - солдатский опыт в Афганистане. Индивидуальная черта характера - обостренное чувство справедливости. Именно эти индивидуальные особенности и мотивируют развитие образа - от журналиста до полевого командира, "военного преступника".

Суть преступления Кирилла Деркулова была сформулирована еще в древнеримскую эпоху - "Горе побежденным!". Хотя лично Деркулов - проигравший, а не побежденный. Сын потерянной страны, проигранного времени. Которому дальше некуда отступать! Чувство справедливости заставляет его, оставив работу журналиста-пиарщика, через двадцать с лишним лет вновь взять в руки оружие. Взять командование над отрядом. И полноту ответственности! У войны своя логика и свои законы. У гражданской войны - вдвойне. Зачастую - это отсутствие всякой логики и законов, кроме инстинкта самосохранения и правоты сильного (или лучше вооруженного). Война - это разруха в головах, мгновенное обрушение морали и права, обнажение инстинктов. И нет границы между своими и чужими! Это не только столкновение Востока и Запада, русскоязычных и "свидомых". Это столкновение культур - городской и сельской, столкновение внутри культур, столкновение индивидуальностей. Когда начинается война, по дорогам к российской границе тянутся автоколонны с городскими беженцами. И у поселковых маргиналов при наличии безвластия начинается обострение справедливости. И на дорогу, как когда-то махновские тачанки, выезжают мотоциклы с внезапно обретшими истину - "делиться надо". Жестокий реализм романа отправляет на отдых "Безумного Макса". Потому что это та изнаночная правда войны, которую Глеб Бобров, бывший "афганец", знает не понаслышке. Это страшная картина - реальность в мгновение обрушенного массового сознания. Это невозможно? Но это уже было пятнадцать лет назад в Приднестровье, Абхазии, Таджикистане...

Поэтому "Эпоха мертворожденных" еще и антиполиттехнологический роман. "Разруха начинается в головах", - эти слова профессора Преображенского буквально не отпускают автора. Ответственность за происходящее и его последствия Бобров, сам известный луганский журналист, возлагает и на коллег по цеху, бездумно отрабатывающих бабло заказов. Разрушение в массовом сознании привычных ценностей в романе заканчивается социальным хаосом. В котором работают другие законы. И киплинговский - "Каждый сам за себя", и гулаговский - "Умри ты - сегодня, я - завтра!". В хаотическом смятении сознания эти законы воспроизводят и новых лидеров, и новых командиров. Как уголовник Сява и комбат Деркулов. И подавить хаотический распад социума, подавить разнузданную жестокость инстинктов можно только еще большой жестокостью - ломая ситуацию через колено. Через расстрел и повешение! Рождая легенду о Деркулове-Дракулове.

Мы становимся одним, единым целым... Мы теперь - монолит. И имя ему - Зло. Абсолютное и бесчеловечное, лишенное даже призрачного намека на жалость и милосердие. Под ногами, внизу, на освященном кровью алтаре войны - бьется очередная жертва нового заклания. И мы, растопырив зрачки и ноздри, жадно вдыхаем, заворожено впитываем в себя фимиам нового всесожжения. Не надо больше ничего доказывать, спорить и говорить - никто ни в чем не виноват: это мы, люди - всем миром, а не отдельными народами, нациями или государствами - творим весь этот кошмар. Это мы, а не рисованные нетопыри с рожками и копытами - носители абсолютного зла. Это мы - творцы вселенского ужаса, а не низвергнутый на заре веков Князь. И мы в ответе за все сотворенное. И, впоследствии, выгребаем: каждый - по делам своим.


"Эпоха мертворожденных" - это роман. С собственным художественным пространством и собственным временем. Герой подчиняется его внутренней логике и не является умнее внутреннего времени. Он тождественен себе и проходит свой закономерный путь, подчиняясь давлению обстоятельств в соответствии с собственной индивидуальностью. Поэтому для Деркулова война, передний край - и бегство от себя, и обретение собственной полноты, и искупление грехов. Сделав свой выбор, воюя и убивая, идет он по этой крестной дороге до конца, все больше отграничиваясь от других людей. И оставаясь в финале в полном одиночестве, превращаясь в усталого от жизни, но не сдавшегося человека. Завершенность своего пути - своей миссии! своего последнего боя! - он видит в трибуне европейского суда, в возможности быть услышанным. Ничего и никого уже не боясь.

Роман Глеба Боброва построен на диалогах, в которых автор, кажется, спорит сам с собой - резко, зло! - сталкивая различные правды в поисках возможной истины. Возможно, что и жанровая форма антиутопии понадобилась ему, как трибуна суда для Деркулова, чтобы донести свой голос человека и гражданина, думающего и страдающего о ближайшем будущем. И не желающего его видеть таким, как на страницах собственного романа.