# история четвертая

Аноним Дон

Продолжение "исповеди"

История четвертая.


Неотправленное письмо к старшей дочери.


Лялька здравствуй.

Хотел написать как обычно - привет. Не получается пока.

Ты всегда была оторвой с несносным характером.

Моим.

Человеком не знающим сомнений.

Все свое детство, как я ощущал, откровенно тяготеющей ко мне. Классическая "папина дочка".

Ты терпеть не могла соплежуйства и несправедливости, серости и убогости мыслей, сомнений и болтовни вместо дела, слабости и предательства...

И эту нетерпимость ты забрала с собой во взрослую жизнь.

И постепенно твое право на собственное мнение, трансформировалось в иллюзию, что если ты уверена, что это правильно, значит так оно и есть на самом деле.

И это ты тоже взяла от меня. Прошлого. Как и многое многое другое.

Но жизнь меня кое-чему научила. А твое время, похоже, еще не пришло.

Уезжая на эту войну, я простил тебя. Ты знаешь за что.

И сбросил наконец с плеч неподъемный груз пятилетнего отрицания существования собственной дочери.

Тебя.

И уехал. С огромным облегчением в душе.

Потом, через месяц примерно, вернулся на поправку в Питер. Были неизбежные в таких случаях встречи с друзьями, знакомыми...

И столь же неизбежные разговоры.

И всегда, всегда я чувствовал в контексте этих разговоров одну, самую главную мысль. Которую никто так и не решился высказать.

- Зачем тебе эта война?! -

Она никем не была озвучена. Но отвечать все равно было надо.

И я пытался. Как мог. Но получалось сумбурно и неубедительно.

Плохо.

И я перестал реагировать на такие вопросы. И ждал тебя.

Знал, помнил, чувствовал, что ты поймешь. Должна понять.

Ты приехала вечером в крайний из тех трех дней, что я себе нарезал для пребывания в Питере.

Ты приехала. Сама. Впервые за пять лет.

И первый твой вопрос был.

- Папа. Зачем тебе все это? -

Вот так, в лоб. Глаза в глаза. С присущей тебе прямотой.

Я что-то мямлил тогда, оглушенный. О чем-то бормотал бессвязно...

Ну не было у меня тогда слов. Тех самых. Убедительных. Неоспоримых. Простых и ясных. Как нет их наверное и сейчас.

Поэтому я просто расскажу тебе, что такое война.

Вернее, та ее часть, где нет крови и стрельбы, предсмертного хрипа и свирепой отваги пока еще живых... Это все для мужчин.

А ты - женщина. Мать. Жена. Дочь.

Тебе будет понятнее другое лицо войны...


Изварино. Вторая половина июля 2014 года.


Вторые сутки бои идут где-то за горизонтом. Вернее, за пределами видимости не прекращающей гореть пересушенной степи. Ночью, эти бесконечные ленты огня, особенно хорошо видны.

Но здесь войны уже почти нет. И мы с трудом засыпаем в этой неуютной, притихшей степи. Мозгу не хватает привычной работы по препарированию ночной канонады и он не может дать усталому организму команды на полноценный отдых.

Прочно вбитые в нас рефлексы, способны воспринимать тишину только как паузу между залпами. И затянутость этой паузы настораживает и непроизвольно заставляет мышцы сгрупироваться для скорого мгновенного броска к траншее.

А залпов все нет и нет. И сна тоже...

Уже разблокирована дорога на Краснодон и далее к Луганску. Уже хлынул поток беженцев на Россию. Бесконечный как степь и бездонный в невыразимой своей скорби.

И на Изварино пришла БЕДА.

Огромное человеческое горе...

Нашему взводу вменили в обязанность проверку паспортов выезжающих, досмотр автотранспорта, обеспечение порядка в очереди и само формирование этой очереди, как таковой.

Ну что, привели в порядок шлагбаум, будку на въезде, распределились по парам. Приступили.

Стояли по два часа. Больше не получалось. Никак.

Больше, выдержать было невозможно.

Мы перестали шутить и смеяться. Мы стыдились смотреть друг другу в глаза. Некоторые ушли в жестокий запой.

Их не осуждали. Просто сняли с дежурства.

Очередь в иной день вытягивалась до семи километров. Россия принимала только по светлому и тем беженцам, кому не повезло уложиться в одну смену, приходилось продлевать эту пытку еще на день. Или на два.

Как повезет.

Вероятно в самом конце очереди еще бушевали какие-то страсти. Эмоции людей сумевших вырваться из ада, которым стал Луганск в июле.

Наверное. Мы этого не видели.

А у нашего шлагбаума стояла уже похоронная процессия. Кавалькада живых мертвецов. Живыми у них были только глаза. Но и они были мертвыми.

Как рассказать тебе, дочь, о глазах матери, которая отсидела больше месяца в подвале дома в Луганске, вздрагивая от каждого близкого разрыва?

Которая чисто механически стряхивала изобильно сыпавшуюся на головку ее ребенка, с потолка подвала, пыль, кусочки штукатурки, паутину и прочую мерзость. И так же механически пыталась укачивать четырехлетнее свое дитя, устало прижимая его к изможденной своей груди.

На большее ее уже не хватало.

Она устала молиться и надеяться. Она обреченно и внешне бесстрастно выслушивала соседей по склепу, которые на минутку юркнув наверх, на вымершую улицу, приносили старую новость - сегодня воды тоже не будет. Никакой.

Потому что подстанцию, целенаправленно раздолбанную укропами, починить не смогли. И света, значит, не будет тоже.

Про еду и лекарства, уже давно старались не вспоминать...

И вот она вырвалась из осажденного города.

Ее уже давно не волнуют глупости о том, что в России нет никаких родственников и ехать собственно не к кому. Она знает - хуже чем было, быть просто не может.

А еще у нее на руках истощенный, больной ребенок. У которого нет сил даже плакать. И она сняла с себя золотой нательный крестик, чтобы взять вскладчину с теми же соседями, машину до Изварино.

Машину их же родственников.

И надежда, что в лагере МЧС в Донецке помогут ее дочурке, дает ей в который уже раз, яростное желание жить.

И их машина, как и все остальные, влипает на въезде в деревню в эту бесконечную очередь. И эта женщина идет к нам, к шлагбауму, чтобы объяснить ополченцам, что она не может больше ждать.

А мы опускаем глаза и бубним, что без очереди проходят только раненые, беременные и семьи с детьми до трех лет.

Мы сами так решили. Решили правильно.

Только одно дело - озвучить и совсем другое, претворять в жизнь. Мы ей отказываем. В том числе и потому, что в нас впиваются десятки женских глаз таких же носителей невыразимого горя. Тех, кто уже отстоял свое на этом раскаленном асфальте.

Целый день. Или два. Как повезет.

И она, затихнув обреченно, пытается с мольбой поймать взгляд хоть кого-нибудь из нас. И поймав, встрепенется в безумной надежде. И тут же обмякает сгорбившись и бредет к машине, устало клонясь к земле сутулой своей спиной.

Сутулой спиной пожилой женщины двадцати трех лет от роду...

А мы, зажмуриваемся оскалившись на мгновение и мечтаем о ближнем бое. Чтобы ствол к стволу, морда к морде. И рвать, рвать зубами их глотки. Полосовать ножами в лоскуты, в бахрому кровавую. Чтобы внуки их заикались, вспоминая о нас. Чтобы железом каленым выжглось в мозгу тех из них, кто умудрится вернуться.

- МНЕ ОТМЩЕНИЕ, И АЗ ВОЗДАМ! -


В этой очереди практически нет дорогих машин с кондиционером. Владельцы таких авто, обналичив свои активы, дальновидно ускакали задолго до того, как здесь стало по настоящему плохо.

И открывая очередную дверцу очередной душегубки, твой мятущийся взгляд натыкается на глаза ребенка, бессильно распластавшегося на прелых памперсах, на заднем сиденье.

Ему повезло. И старику с трудом выбравшемуся из за баранки - тоже. Малышу не больше года.

Значит - без очереди.

О его глазах писать невозможно.

Скажу только, что Господь нас не простит.

Никого.

Ни тех, кто превратил в кучу щебня дом его семьи, лишив ребенка матери, отца и бабушки.

Ни нас. Потому что не защитили. Не смогли.

Остальных, оставшихся равнодушными - тоже.

Не простит.

Я истово в это верю.


А вечером, Колян Сумрак, раздолбай, разведчик и сапер от бога, с обеими Чечнями за спиной, хватал нас за руки и кричал, что все.

Он больше не может.

И если мы не уйдем дальше на войну, он пойдет сам. Куда угодно. Только чтобы не видеть всего этого.

И мы прикидывали, как побыстрее смениться и куда двигать потом. На войну.

Но ушли мы только через три дня. В Луганск. Четыре россиянина (как здесь говорят) и один молдаванин. Когда пришла смена.

Но это совсем другая история.


Я рассказал тебе про глаза только одной женщины и одного ребенка.

И только лишь потому, что это до меня она пыталась докричаться. Мой взгляд ловила. И историю этого малыша, лично мне поведал с трудом передвигающийся на артритных своих ногах, его дед.

А их были сотни, этих глаз.

Каждый день.

И такая здесь война тоже, дочь...


Скажи Лялька, когда мы снова увидимся, ты спросишь меня еще раз.

- Папа. Зачем тебе все это? -


Уважаемый читатель.

Вот и дочитал ты (наконец-то) первые Острова и (хочется надеяться - Исповедь комбатанта) ))

Искренне надеюсь, что потерял ты время не зря.

Если это так, рад сообщить, что уже сейчас готов рассылать всем желающим Страшные Соломоновы острова, в бумаге, с автографом автора.

Вторые Острова и Исповедь комбатанта, планируются к выпуску в начале-середине сентября.

Если эта информация представляет для тебя интерес, пиши на vspb10@mail.ru

Как выглядит книга, можно посмотреть по этой ссылке.

https://vk.com/id258668612?w=wall258668612_810%2Fall