# Второе знакомство: о повести Иванова Николая Фёдоровича "Вход в плен бесплатный" глазами участника той самой войны

Максим Петрович Жуков

Моё первое знакомство с "последним советским воином", как окрестили в интервью для журнала "Брянская ТЕМА" Николая Иванова, состоялось на Пятнадцатом съезде Союза писателей России. Я, тогда ещё не полноправный член писательской организации, с большим интересом присматривался к авторам громких романов и ловил каждое слово нового председателя Союза, в который горел желанием вступить на белом коне. "Всего-то" и требовалось − показать себя на всероссийском семинаре молодых литераторов в МГИКе (Московском государственном институте культуры). Показал.

К счастью, уже весной вышла моя публикация в одной из московских газет про Георгия Константиновича Жукова, однофамильца. А через неделю пришло решение о принятии в писательские ряды. Будто сам маршал за меня похлопотал.

Желая защитить высокое звание писателя, я сконцентрировал силы на написании романа "Багряные облака". За время работы над ним мне нередко советовали почитать произведения Николая Фёдоровича или Прилепина. Последнего без труда нашёл на полках первого же книжного магазина, а вот книг Иванова не раздобыл. Пришлось довольствоваться интернет-версиями, но до них я добрался только недавно, закончив роман. Первым делом пробежался по биографии. На сайте "Art of War" она предельно короткая:

"Воевал в Афганистане (редакция 103 гв. ВДД, Кабул) в 1981-1982 г.г., 1985, 1987 г.г. Награжден орденом "За службу Родине в ВС СССР III ст., медалью "За отвагу", медалями "За возвращение Крыма" и "Участнику военной операции в Сирии".

Во время войны в Чечне был захвачен в плен, освобожден через 4 месяца в результате спецоперации. Участвовал в событиях в Цхинвале, Крыму, на Донбассе, в Сирии.

Полковник. Председатель правления Союза писателей России. Автор 20 книг прозы и драматургии. Лауреат литературных премий им. Н.Островского, М.Булгакова, "Сталинград"".

На многих фотографиях грудь Иванова в орденах и медалях. Надолго замираю, догадываясь, чего стоило их получить. Хотя, вроде бы Николай Фёдорович сам под пули не лез, да и в Афган попал по сути случайно:

"Помню, как военных журналистов собрали на совещание, и наш руководитель сказал: "Ребята воюют в Афганистане уже полтора года, нужно подготовить для них замену. Кто готов поехать?" И все как-то притихли... Мне стало стыдно за товарищей, и я поднял руку".

А вот я не поднял, хотя тоже спрашивали сначала в Миллерово (Ростовская область), и позже уже в Волгограде. Не то чтобы боялся, просто отца подводить не хотелось. Он меня ещё на "гражданке" учил: "Ты смотри у меня, сам в эту заварушку не лезь. И запомни - боевые столкновения, теракты и операции спецслужб активно происходят не только в Чечне, но и на территории Ингушетии, Дагестана, и Кабардино-Балкарии".

Но я всё равно хотел приключений, как, наверное, и Иванов, сельским мальчишкой попавшим в Суворовское училище. Первые экзамены, диктант и физподготовку, он сдал на отлично. И хотя по остальным предметам получал трояки, его приняли, надеясь на то, что свои упущения целеустремлённый мальчик исправит. И ведь исправил! В пятнадцатилетнем возрасте у него в подчинении было около ста человек. А когда стал командиром отделения, вице-сержантом, а затем вице-старшиной роты, стали поговаривать о генеральских погонах. Но к чему все эти звания, когда душа тянулась к журналистике, а сердце подсказывало: "Быть ей военной"?

Я пропущу произведения про Афганистан - мне сложно судить о тех событиях, я их не застал, а вот произведения про Чечню на примере одного из них разобрать можно. Повесть по одноимённым событиям 1996 года "Вход в плен бесплатный" (другое название "Расстрелять в ноябре") вышла в содружестве с другими произведениями в книгах 1997, 2001 и 2006−2007 годах. Что явно указывает на её популярность. Так что же в ней такого особенного?

Документальную исповедь читал с большим интересом - всё-таки в Чечне и сам едва не угодил в плен, когда на одном из пересыльных пунктов развернули торговлю солдатами. Тему старался не трогать, даже в роман её добавил только в прошлом году, хотя если рассудить, ничего такого уж страшного со мной не произошло. А вот у военного журналиста, писателя, да и вообще человека с очень непростой судьбой об этом написано прямо, вдумчиво, и поверьте на слово, сильно. Чего стоят образы - он ими прямо жонглирует!

"Сама налоговая полиция размещалась в здании полуразрушенного детского садика. О его прежней принадлежности напоминали лишь песочницы, приспособленные под курилки и места чистки оружия, широченные окна, ныне забаррикадированные мешками с песком, да бывшая воспитательница Людмила Ивановна, перешедшая в уборщицы. Пожалуй, еще рисунок колобка на стене, насквозь прошитый в румяную щеку рваным осколком. Зато перед ним, не испугавшись взрыва, сидела целехонькая лиса и размышляла: кушать ей искалеченного уродца или полакомиться чем-нибудь более вкусным".

А дальше, спустя ворох страниц:

"Кто знал, что в течение всего пребывания в Грозном я сам был подобен колобку, а за мной осторожно, чтобы не спугнуть, наблюдала другая лиса".

Чувствуете, как обыгрывается образ? Он становится шире, сочнее и наполняет текст новыми сравнениями, превращаясь в капусту. Тем более, что автор не останавливается на достигнутом:

"Вспомнилось здание с раненым колобком. После недельной бомбежки вряд ли осталась в живых даже лиса, будь она хоть трижды хитрой".

Иванов всё, что берёт для работы над произведением, доводит до финала, где все сюжетные неровности закольцовываются, а напряжение достигает условного пика. Чем всё закончится, он сообщает в самом начале, и позже, уже по ходу "пьесы". Такой подход позволил разгрузить концовку от сложных объяснений "отчего - почему, кто − и зачем", и сделать её ровной, и мощной, как удар по дых, но при этом накал ожидания развязки значительно притупился. Можно ли было этого избежать? По своему опыту знаю, что можно, но пришлось бы отправить в мусорную корзину ряд ценных деталей, а на них построено всё произведение.

Сюжет до невозможности прост. По сути, действие происходит только в плену, любые передвижения − с завязанными глазами, так что всё строится на ощущениях и мыслях главного героя.

Центральных персонажей, за исключением боевиков, трое: Борис Таукенов − управляющий филиалом Мосстройбанка в Нальчике. Махмуд Битуев - водитель инкассаторской машины и полковник налоговой полиции, журналист и бывший вояка Иванов Н.Ф. (под своей, заметьте, фамилией и инициалами!). Последний прилетел в Грозный в середине июня 96-го, "когда война дышала еще полной грудью". Причин набралось, по крайней мере, если не считать основную, связанную с инкассаторскими делами, три:

" Можно ли собирать налоги во время войны? И с кого? Тема совершенно новая в нарождающихся рыночных отношениях, и покопаться в ней первому - нормальная мечта любого нормального газетчика. Держал в уме и вторую возможность - собрать впечатления для своей новой книги "Спецназ, который не вернется". Я должен был своими глазами увидеть, где погибали мои литературные герои - дурная привычка добывать материал для книг, а не высасывать сюжеты из пальца, "сидя" на спине. К тому же на восстановление Чечни выделялись фантастические суммы, все твердили об их загадочных исчезновениях, но дальше московских сплетен дело не шло. Мечталось заглянуть и за эту ширмочку..."

И, как вы понимаете, заглянул... Боевики − Хозяин, Чика, Литератор, Боксер, Непримиримый и остальные, менее заметные на фоне вышеуказанных нелюдей, персонажи, хотя и понимали, что захваченные в плен люди не воевали и не убивали, сразу же вынесли жёсткий вердикт:

"...- Короче, ты - вор, - указывает на Бориса. Переводит автомат на меня: - Ты - пособник вора. А ты, - оружие в сторону Махмуда, - возишь воров.

Машинально отмечаю: лучше пусть держат за вора, чем за контрразведчика...

- Мы деньги не вывозили, а привозили в Грозный. На зарплату вам же, чеченцам, - не соглашаясь, начинает кипятиться Борис. Ему что, его уши не дороги? - Это большая разница.

- Вы не тем чеченцам помогали и не той Чечне, - обрывает охранник. - А потому будете наказаны и казнены...".

С этой угрозы начинается отсчёт обратного времени. Героев ждёт либо смерть, либо выкуп, но за них просят немыслимые суммы, так что шансы сводятся к нулю. По себе знаю, чем грозит безысходность: от неё вешаются, стреляются, сходят с ума. И я говорю это не для острастки. Побывал во многих госпиталях и больницах на территории СКВО, навидался там таких случаев - на три книги хватит с избытком, но сейчас не об этом. Первая часть повести буквально пропитана обречённостью, чувствуется, что Иванов действительно готовился к самому худшему, но при этом не преклонял коленей:

"И хотя в суворовском училище зарубили на лбу, что мужчина, а тем более офицер, на колени может опуститься только в трех случаях - чтобы попрощаться с Боевым знаменем, поцеловать женщину и испить воды из родника, но там, на Алтае, я нарушил эту традицию. И встал на колено в четвертый раз - перед одной из духовных вершин России, перед моей землей. И на этот раз уже окончательно вышел из плена..."

Но об этом Николай Иванов напишет в самом конце, пройдя через страшные испытания: холодных, голодных, вечно унижаемых и физически и морально героев будут таскать из одного каземата в другой и в каждом - свои плюсы и минусы. Хоромами покажется только одно из убежищ:

"...Подземный дворец, обшитый солдатскими одеялами. Дубовые столбы-колонны вдоль стен. В два человеческих роста высота. Двухъярусные нары. На них стоит неизменная керосиновая лампа. Язычок пламени даже издали кажется теплым. Сначала он традиционно коптил, но Хозяин убавил фитиль, и пламя проснулось в серединке, задышало, легко волнуясь, словно тронутая желтым загаром девичья грудь...".

Интересно, как автор мастерски переключается от мрачных убранств подземной тюрьмы к более приятным сравнениям:

"Иногда ее стрелой Амура пронзала мошкара, заставляя на миг тревожиться. Но уже в следующее мгновение мягкий желтый свет восстанавливал безмятежное женское дыхание и достоинство".

И опять же, не останавливается, продолжая развивать образ:

"А может, и не женские груди вовсе напоминало пламя, а, допустим, две горные вершины Эльбруса. Или пик Коммунизма и пик Победы. Кому что нравится, тот пусть то и штурмует. Нам, просидевшим в погребах и землянках более двух месяцев, хотелось увидеть именно первое, более житейское".

И это житейское не даёт читателю впасть в депрессию или пустить слезу, хотя я и пустил, вспоминая свои мытарства на пересыльном пункте. Нас хотя бы готовили к рабству, а полковника и его подопечных взяли в оборот неожиданно и держали, ничего хорошего не обещая. Другой автор, возможно, вдаваясь в детали, стал бы усугублять обстановку, но Иванов не такой. Он верит в хорошее, и этим спасает и себя и товарищей. Но главная его сила в молчании:

" Если разговор со Старшим лично мне дал хоть какую-то надежду, то у ребят он её отобрал. Я уверен в тех, с кем служил, они разочарованы, потому что не могут припомнить никого, кроме родственников, кто попытается хлопотать за них. Поэтому топчу, скрываю свое возбуждение - его ни в коем случае не должны чувствовать ни Борис, ни Махмуд. Иначе... В камере или должны сидеть одни смертники, или надежда должна быть у всех".

Со словами о надежде приходят и первые весточки, полковника действительно ищут, да и остальных тоже. Но боевики жаждут денег. Они - их главный аргумент и оправдание неправедной жизни. "И война, которая идет наверху, - тоже, по большому счету, из-за денег. Из-за возможности - или невозможности - ими обладать и распоряжаться". Иванов аргументирует свои мысли вставками из официальных источников, привносит взгляды врага, разбирает слухи и недомолвки и картина несправедливой, никому не нужной, казалось, войны становится максимально прозрачной. Однако, найти требуемую сумму для родственников - это ещё полбеды, необходимо произвести ещё и обмен, и чтобы всё было по честному. И хотя кавказцы строят из себя справедливых, добрых и щедрых, как точно замечает Иванов, в душе они скряги (к тому же очень хитрые и изворотливые - но это они не скрывают):

"Эту черту кавказцев знаю давно: сделать на копейку, а вообразить и расшуметься на рубль. Хотя прекрасно понимаю, что и копейки мог не поиметь. А вместо возлежания на кровати мог бы висеть на этой же цепи, но на дыбе. Так что в плену надо радоваться медякам и в самом деле считать их за рубли. И без иронии".

Но ирония нет - нет, но проскальзывает, без неё - никуда. Мучаясь от безделья, всеми силами цепляясь за жизнь и рассудок, невозможно оставаясь на одной плоскости, мыслить шаблонно, и Иванов это понимает лучше своих товарищей, которые постепенно становятся ему лучшими друзьями, но и от друзей устаёшь, особенно в тесной землянке после первого месяца заточения. А когда за ним следует второй и третий - подавно. Чеченский плен растянулся на 113 дней и ночей. Вдумайтесь - 113! А лучше вчитайтесь, как жилось человеку, который нынче стоит у штурвала писательской организации. Афган его закалил, Чечня жахнула молотом и вот вам идеальный русский писатель, точно драгоценный слиток металла. Под его руководством Союз проснулся от спячки, встал на ноги и добился внушительных перемен. И всё благодаря железному характеру председателя, его воли и целеустремлённости, не сломленных за время пребывания в "горячих точках".

Эх, жаль тогда на Пятнадцатом съезде Союза писателей России голосовать я не мог − мою кандидатуру на тот момент одобрили только на региональном собрании Союза СП в родной Астрахани, а то обязательно поддержал бы Иванова. Всё-таки как-никак свой человек! И для этого вовсе не обязательно читать биографию - всё по глазам видно. По крайней мере, в Москве, впервые увидев его, я сразу понял, что он - с богатым жизненным и военным опытом. А для руководителя это бесценно, разве не так?


Закончу свои размышления стихотворением из повести:


Две косички, улыбка, распахнуты руки,

Словно хочет спасти, оградить и обнять,

Дочь навстречу спешит после долгой разлуки,

Но не может никак до меня добежать.

Я и сам не хочу. Прерываю виденье.

Слишком горько и больно мне видеть тот бег.

Я за тысячи верст заточен в подземелье,

И охранник сквозь смех говорит про мой грех.

Ах, как ночи длинны, как тревожны рассветы,

Каждый день нас готов разлучить навсегда.

Здесь бессильны молитвы, смешны амулеты,

Все седее виски и белей борода....